Наевшись какой-то дряни, я продристался дома. Четвертый раз сидя на горшке, я проклинал тех людей, которые не умеют готовить, а берутся. Боли в животе скручивали тело. Срать хотелось, а было нечем. Кишки вылезали наружу. Раздался телефонный звонок. Не будучи отрешенным, я вскочил с унитаза и бросился к трубке. Жидкое говно потекло по ногам.
– Ёб твою мать, – выругался я, штанами обтирая ноги.
Это звонил Гоша:
– Ну, что, давай приходи, а то мы собрались тут санс-театр по чакрам устраивать.
– Да у меня дристос, – сказал я.
– Дристос воскрес, – поздравил меня Гоша. – Все равно приходи, без тебя затея не получится, – пропел он в трубку, и я согласился.
Вечером я притаранился к Гоше – там уже находился Рыжий Жердь, Светлана и еще несколько ребят. Особо бить и насиловать было некого. Мне не нравилась Гошина затея, но мысль, что енто как-то поможет просветлению людей и что енто, якобы, сказал Гоше во сне Учитель, ободряла меня.
Гоша притаранил водяру, и мы начали пить ее стаканами, наблюдая, в какую сторону поползет наша точка сборки. Разлив всем и выпив еще по стакану горькой, Гоша сказал:
– Будем смещать точку сборки в место отсутствия жалости, – и стал делать движение рукой, толкая её туда, где, он думал, енто место должно находиться.
Выпили еще, и моя точка просто бессмысленно поплыла. Закусывать было нечем кроме нескольких сухарей и засохшей жареной картошки. Сначала я забыл о том, что болен, но затем вспомнил. Сказав об этом, услышал ряд советов. Мне понравился один: три столовых ложки соли на стакан водки. Мы тут же приготовили эту дьявольскую смесь. И я, жмурясь, начал глотать эту дрянь, как лекарство. Пьяный Гоша заорал:
– Ща мы будем вас просветлевать. И начал беситься и задирать парней:
– Ну, чё, вы, сморчки, биться-то будем? А чё завыёбывались?
К нему присоединился бухой рыжий Ромео, который вскочил и вмазал по морде одному парню. Вместе они начали метелить присутствующих, ещё не врубившихся, в чем тут дело. Я тоже с трудом поднялся и, шатаясь, побежал в атаку, размахивая кулаками. Началась пьяная свалка. Один парень посмелей, стал махаться с Гошей и Ромео. Другие два ссыкла стали ретироваться и выбежали в подъезд. Я побежал их догонять.
– Стой! – заорал я. – Куда от просветления, твари?!
Догнав одного, я вмазал ему в спину, второй раз, пиханул его под зад, дал в ухо. Он упал, я не удержался на ногах и полетел на него сверху. Второй уже далеко убежал по лестнице.
– Пошли, назад, козел! – орал я. – Тебя же ещё мы не просветлили!
Он схватился за перила в подъезде и не поддавался, как бы сильно я его не тянул.
– Эх, ты, ссыкло! – заорал я и стал бить его по морде и тянуть в квартиру, но он вырывался.
– Ну, ладно, стой тут! Я тебя сейчас обоссу! – сказал я ему.
Пока я расстегивал штаны, он уже побежал.
– Подожди, сука! – стал орать я. – Я ещё должен тебя обокрасть и покаяться!
Но он продолжал убегать, перепрыгивая через две-три ступеньки, падая, поднимаясь и снова прыгая. Я развернулся и пошел в квартиру. Парня, который дрался, завалили. Он лежал отметеленный на полу в крови. Гоша и Ромео насиловали Светлану, которая кричала и неуклюже пьяными движениями отбивалась от них. Я стал тормошить парня:
– Эй, очнись, я сейчас тебя обоссывать должен и шмонать, понял?
Но он бессмысленно лежал в отключке. Я подумал, что если я его обоссу в таком состоянии, то он не поймет, что к чему, и не просветлеет.
На Светлану взгромоздился уже рыжий и, пока её держал Гоша, пытался попасть ей в пизду своей писькой. Я пошел за водой в ванну, взял ведро и налил в него воду. Пошел и обкатил парня. Тот стал немного приходить в себя. Гоша с Ромео уже раздели Светлану догола и теперь стали отдавать ей вещи и каяться. Началась анахата.
– Верните мне мою девственность, – кричала пьяная Светлана, слушая их покаяние.
– Откуда мы тебе целку возьмем? – сказал Ромео. – Вот, возьми иголку и зашей себе.
Он поднялся и стал открывать швейную машинку, пытаясь отыскать иголку с ниткой.
– Ничего, у тебя в следующей жизни новая будет, – успокоил её Гоша.
Я не знал, что мне делать: обоссывать парня или начинать каяться, и тупо стоял, бессмысленно пялясь по сторонам.
– Ну, а теперь у нас песня, – сказал Гоша, – и, взяв гитару, забазлал:
Во глубине Сибирских руд
Ученики сидят и срут.
Говно пойдет на удобрение.
Не пропадет их скорбный труд
И их высокое стремление.
Парень стал понемногу очухиваться и уже сел, бессмысленно потирая фингалы. Гоша перешел к аджне и начал свою пьяную нотацию, иногда рыгая звучно и противно.
– В общем, так, вы, это, тут плохо совершенствуетесь. Значит, ходите на занятия токмо для развлечения, – говорил он заплетающимся языком. – Значит, вот, ну, вы должны серьезно заниматься, посвятить, в общем, этому жизнь. И, ну, это, это, это…целостно, значит. Заниматься больше, окромя ентого нихрена не делать. Ну, в общем, ясно, развиваться, значит, надо серьезно. Ну, вы и так все знаете. Значит, это, вот, теперь мы будем медитировать, – начал он и сел в позу для медитаций.
Но вместо медитаций стал метаться, а потом начал блевать, прям тут же, на ковер. Меня тоже мутило и подташнивало. Парень уснул, сидя в углу. Светлана кое-как оделась, но тоже еле держалась на ногах. Я лег у шкафа и уснул.
***
На следующем собрании в «Рулон-холле» Гуру сидел в дьявольской маске, с рогами. Из-под его одежды торчал хвост, за спиной виднелись перепончатые крылья. Он был одет в какие-то черныя козлиные шкуры.
– Сегодня я посвящу вас в сатанизм, – объявил он. – Преже всего, черт, дьявол, сатана, люцифер – енто не одно и то же лицо, а разные вещи. Сатана – етма Сатурн, Кронос, всеразрушающее время. Люди боятся разрушения, и потому объявили его плохим, но с иной стороны разрушение разбивает оковы материи, сковывающие дух. Разрушает оно и привязанности, и заблуждения, и обольщения временными формами. Поэтому оно полезно в смысле приближения души к Богу. И вы можете не только бояться времени, приближающего разлуку, старость и смерть, но и радоваться, ибо последние оковы, иллюзии разрушит оно, и вы узнаете вечное. То, что не может быть разрушено. По сему время – этмо разговор Бога с вами, где он отвечает вам на все ваши заблуждения, когда вы невечное отождествляете с вечным. Посему молиться вы можете и Сатане, мол, разрушь все, что мешает мне видеть вечное и нетленное. И эта молитва сложнее для человека, чем докучливая просьба Богу, чтобы он сохранил все, с чем вы отождествились, все, что вам мешает постичь Божественное.
Дьявол происходит от слова двойственность. Этма двойственность есть в вашем мозгу как понятие «день-ночь», «хорошо-плохо», «человек-мир», «жизнь-смерть». И пока вы видите мир дуально, вы не можете понять, че все енти противоположности есть части единого Бога, части Вселенной. Добро и зло, рай и ад – етма части целого. И если вы разделяете мир на Бога и дьявола, то не можете постигнуть его единство. И тогда Бог ваш становится ущербным, ибо он уже не целое, а токма часть, а другая часть, значит, Дьявол, а третья – Мир. И покуда в вас эта двойственность, вы не познаете единого Бога.
Черт – от слова «черный». Енто – непроявленный мир, мировой хаос, пустота, вакуум, противопложный нашему миру форм. Поэтому человек боится его, ибо ентот хаос может и растворить его в себе, и поглотить ентот мир. Этот хаос есть смерть, куда все уходит, но он и жизнь, откельмо все приходит.
Люцифер – это иллюзия вашей отдельности от целого. Это – ваше эго, ваша гордыня. Но вы не отделены от целого. Мы часть его. Если вы наденете себе на голову целофановый мешок, то вы поймете, что вы не отделимы, ибо вы начнете задыхаться без воздуху.
Давайте, попробуйте, нахрен, – сказал он, и с этим всем нам раздали целофановые мешки для эксперимента.
Я напялил себе мешок на голову и вправду почуял, что стал задыхаться. «Да, я отделен, хотя бы от воздуху», – подумал я.
– Еще, – продолжил Гуру, – есть бесы. Они существа уже нашего мира, они связаны с проявлением страха, гнева, страсти. Даже сам вид бесов похож на изображение Пана или Сатира, или Диониса – Бога чувственности, инстинктов, природных сил, энергии. Но если мы будем подавлять и загонять в подсознание своих бесов, енто породит в нас много комплексов, психических и физических болезней, поентому мы должны открыто, в утрированной форме проявлять етих бесов, чтоб растождествиться с ними и уметь посмотреть на них со стороны. Токмо тогда вы избавитесь от всех инстинктов, коие поработили вас.
И сейчас каждый из вас должен в полноте проявить в себе своих бесов. Если в вас есть страх, то бойтесь больше того, что есть. Просто тряситесь от страха, прячась от воображаемого зла куда попало. Если есть злоба, то беситесь и злитесь сверх того, что у вас есть. Представляйте, как вы убиваете и калечите того, на кого немного разозлились. Если в вас страсть, то проявляйте ее во всю силу, воображая себе даже извращения. И внимательно при ентом наблюдайте за собой, как бы отделяя свое сознание от одержимого бесовством тела, чувств и ума. А ведь недаром бес изображается с копытами и рогами. Енто все атрибуты животной природы в вас, вашей низшей сферы. Поентому просто осознавайте все это в себе, почуйте, какой зверь сидит в вас: трусливый заяц, злобный волк, прожорливая свинья или похотливый кролик.
Мы начали бесноваться, скулить, злиться, рычать, визжать. Кто-то начал прятаться по углам, трясясь от страха, другой – агрессивно нападать, ругаться, бить. Один завернулся в палас и трясся, другой пытался залезть под табуретку, но у него это плохо получалось.
Я понял, что во мне живет похотливый кролик, и стал делать непристойные движения, тереться о пол и стены, утрируя свою похоть и наблюдая за ней со стороны. Шум стоял жуткий. Казалось, вся преисподняя поднялась для своего шабаша. Одна толстая баба бегала по зале, хрюкала, изображая свинью, и везде искала еду.
Апосля ентого баловства, мы легли, расслабились, погружаясь в мир первичного хаоса. Усе, што происходило там, помогло лучше осознавать, как во мне орудуют бесы и изредка растождествяться с их влиянием во мне. Наблюдал я и за Сатаной, временем, которое лишило меня многих иллюзий, но это наблюдение потребовало многих лет. Видел я и Дьявола – двойственность своего ума и Люцифера – заблуждения, отделяя себя от окружающего мира.
Апосля занятий мы пошли играть в футбол. Но тут ко мне подвалили несколько парней вместе с теми, коих мы забивали на хате Гоши.
– Чё, сука, муладхару хотел показать? – сказал один из них и дал мне по морде.
От неожиданности такого поворота событий я опешил. Только что ты на коне – и уже под конем.
– Бей падлу! – заорал другой и тоже двинул мне.
Я стал убегать от них по помойке, которая была рядом, залезая на кучу мусора. Страх физической боли охватил меня.
– Ой! Не нужно! За что?! – орал я. – Это я Учителю помогал!
– Не пизди, фуфло, ща и мы тебе поможем.
Испугано я бегал по кучам мусора, опасаясь того, что меня могут ещё и обоссать. Все-таки меня замочили, повалив на землю подножкой и запинав ногами. Очнулся я погребенный под кучей нечистот. Еле выбравшись оттуда, побрел восвояси, отряхивая объедки, туалетную бумагу и всякую другую мерзость, которая только может быть на мусорной свалке. Внутрях у меня зрела обида, хотя я давеча поступил точно так же. Все мои гнилые мысли активизировались. Я как-то позабыл, чё енто всё – бесы. Я думал, чё меня тут плохо учать? Вон Кастанеда куды-то летал, видел коконы и ещё усякую хуйню, а я ентого не вижу. Когда Гуру меня научит левятировать и помянутно проламываться сквозь стены? Почаму я не его прибляженный учаник. Воно как бистро к няму пряблизились некоторые тёлки. Мене чё, хуй, что ли, отрезать и титьки себе пришивать, чтоб быть ближа к Гуру. Нет, обучение идет как-то неверно, не такмо нужно-то учить. Да разве так-то оно учать? Нет, я знаю, як нужно. Да и вообще, почаму Гуру дал мне двух вонючих баб трахать, я чё проститут, что ли? Он должен был дать Селену или Лилит. И вообще, почему Лилит с ним, а не со мной? Енто несправедливо. Мне Дух ведь сказал, чё я-то, вишь ли, Нагваль. Я сам могу собирать и кучить магов целыми партиями. Я уже очень много знаю, я и сам могу уже учить.
Такие мысли лезли в мою тупую репу целыми часами. Так я скатился на стадию упрямого неприятия. Вместо того, чтобы перевести свое страдание в молитву, состояние Божественной благодати, я активизировал своих бесов, и от этого мои страдания усиливались. Не возникло во мне горестности, чё я такой тупой и безмозглый валенок, который управляется любыми импульсами извне, идет наповоду у любой своей хуёвой мысли, чё я нихрена из себя-то не представляю, мешок с говном, да и только. Ентого понямать мене никак не хотелось. Енто было для меня неприятно. А мечтать о своем мнимом величии и ебучей исключительности приятно.
Я шел по ночной зимней улице большого города. В то время свет еще не экономили, и улицы были ярко освещены. Прохожих не было. Из-за своего хуевого состояния я не видел всей этой красоты. Почему-то в то время она от меня закрылась. И только позже я понял, что для того, чтобы видеть окружающий мир прекрасным, нужно постоянно настраиваться на енто, и тогда мир таковым и станет.
Я был, да и остаюсь сейчас полным рабом центра удовольствия и страдания в своем мозге. Тогда я еще не ведал, что иду по известной дороге всех искателей, кои не смогли вовремя осознать свою дурость, свои несовершенства и испугаться того безотрадного положения, в коем они находятся, желая всеми силами спастись из лап тупого существования, которое их поджидает за дверями Ашрама. Но понять енто дураку, напичкавшему иллюзиями величия и успеха свою сраную тыкву, просто невозможно.
Вспоминая теперь лекцию Рулона, я отчетливо увидел на своем примере и на примере других, как человек падает в бездну. Сперва пропадает его эмоциональное воодушевление, затем он теряет смысл своего пути, апосля прекращает делать даже механические действия, будь то чтение книг, диета, зарядка и все остальное, чему его учили в Ашраме, и, опустившись полностью, становится обычной серой мышью.
Путь восхождения же идет следующим образом. Когда человек теряет иллюзорное эмоциональное воодушевление, его заменяет горестность от своего плачевного положения в жизни. Когда он теряет детский сказочный смысл пути, его заменяет глубокое трагичное понимание своего несовершенства, которое он получает, правдиво наблюдая за собой, и переосмысливая свою глупую и во всем случайную жизнь. Когда он теряет первичный импульс, на котором он действовал, делая зарядку, голодая и тому подобное, он начинает это делить не на «хочу» и «не хочу», а на «надо», прилагая волю или злость на себя, что тоже придает нужную силу. И тогда наградой ему становиться Божественная благодать, коя наполняет его и дает подлинное счастье, указуя дорогу к дальнейшим прозрениям.
Но тоды я ентого не понимал, и решил: «Баста, я Нагваль! Я буду создавать свою партию и учить людей». Я поперся к Гоше. Его тоже хорошо отметелили. Он сказал:
– Ничего, этмо так сделал Учитель, чтоб все думали, что енто мы делаем сами, но мы-то тайно помогаем ему. И ты не обижайся, енто практика для тебя, испытание. Дальше я научу тебя, что делать, как помогать еще Гуру.
Я стал высказывать ему все, что надумал плохого об Учителе, и что я сам уже Учитель.
– Енто ты зря об Учителе думаешь, енто и есть обучение. А что ты сам Учитель, ты верно догадался. Мы уже не плохо начали, мы и дальше будем учить народ, закучим толпу ещё не так, как в прошлый раз, а покруче.
У каждого из нас в мозгах были свои тараканы. Я не совсем был согласен с Гошей, но нас объединяла одна мысля о создании партии магов, что мы делаем какое-то великое дело.
***
Приперевшись на следующий раз в «Рулон-холл», я увидел, что люди на меня недружелюбно поглядывают. Казалось, что они все знают, что вытворяли мы с Гошей. После ентого отношение к нам явно изменилось. Я стал из-за этого расстраиваться, но Гоша, посмотрев на мою мрачную пачку, шепнул мне на ухо:
– Енто же – классная практика.
Я подумал: «И вправду зыко, а то я становлюсь уже стадным животным. Ведь мнение коллектива должно быть мне до ядреной фени». Я постарался вести себя непринужденно. Я прошел в зал для лекций и, встретившись с глазами Гуру, увидел, что его отношение ко мне как будто не изменилось. Тогда я в заблуждении подумал, что это знак того, что я вправду выполняю какую-то тайную миссию. Но это было просто его отрешенным нелицеприятным состоянием. Я сел, как и все, в ваджрасану на колени в углу и стал слухать лекцию. Гуру гутарил об основе учения секоризма.
– Мы проводим с вами много умного с разных практик, и ви должны зынать суть того, чикито оне вам могуть дасавасать. Прежде усего енти прыктики разрушають васаше привычныя восприятия, коие является тем камнем преткновения, коий мешаеть васам постичь истину. Токма коды шифер ваш посыпится с крыши, и вы пуймёте чё то, як ви висидите мир, является одним из тысячи возможных вариантов его висиденья.
Иногда Гуру прибегал к таким словесным оборотам, что нужно было крепко сконцентрироваться для того, чтобы понять, о чем идет речь. Но когда сам потом начинаешь проделывать то же, то видишь, что, чтобы так базарить, нужно быть внимательным и сконцентрированным на том, о чем говоришь.
Так еще долго базарил Гуру. Из его слов я врубился, что главное – разрушить все догмы, представления и предрассудки, которые нам вдолбили в обществе. Тоды мы достигнем первой стадии свободы от цепей ложной личности, то бишь наших представлений, кто мы, и зачем мы живем, что наша цель – коммунизм, семья и прочая дребедень.
Второй стратегией грандиозного расчеловечения нашего Духа является постоянное, беспристрастное наблюдение за всем, что мы делаем, для того, чтоб отделить себя от тела, чувств и ума, и понять, я есть свидетель сознания, Дух, отдельный от своих мыслей, эмоций и действий. Такое наблюдение давало еще и правдивое видение того, что мы называем собой, все лицеМэрие, тупость, идиотизм. В общем, енто нужно видеть.
Третьей стратегией было подключение человека к Силе в молитве и медитации, что давало покой и благодать, появление коих говорило о том, что в человеке появляется сам Бог, который и преобразует его из тупого зомби, биоробота в нечто Божественное.
По мнению Гуру человек вовсе не был человеком, он был Богом, который забыв себя и уснув, стал отождествляться со всем подряд: с данными ему телами, с вмонтированными в енти тела, инстинктами, с недоразвитым умом, коим его наделило общество. И для того, чтоб снова стать Богом, как еще было завещано Христом в Евангелии, где он говорил: «Будьте совершенны, как Отец ваш Небесный» и еще: «Вы – боги», он должен пробудиться и отделить себя от всей шелухи, которой является, прежде всего, неразвитый ум, а потом и инстинткы тела, чтоб вновь обрести свою божественность.
Опосля лекции мы перешли в зал для практик и начали бешенный танец под песнопение Рулон Гиты. Слова ентих песен поразили меня:
«Когда-то было так,
Всё впервые и вновь,
И ты была нормальной,
И не знала про любовь.
А рядом жил кот,
Говорили – урод,
Но зато он был реален»,
– пела одна из наставниц – женщин Рулона. Я радостно плясал, мигала светомузыка, а вокруг меня метались в танце тела присутствующих.
«Послушай мамочку
И сделай все наоборот,
Подумай, как бы
Поступил очень мудрый кот»,
– пелось в песне. Я представил себя котом и стал мяукать.
«Но, вот, ты взрослеешь,
Ебня в голове,
В иллюзиях млеешь,
Хуёво тебе.
А кот также рядом
Спокойно живет,
Все также спокойно
По жизни идет».
«Во, клево быть котом, – подумал я. – Ни забот тебе, ни проблем, никакой дури, внушенной обществом. Буду-ка и я становиться котом», – и снова стал громко мяукать. А после мы начали парный танец, зазвучала вторая песня:
«Заебали эти вечные проблемы,
Заебал меня и весь дебильный мир.
Пошлю на хуй всех пиздежников,
Откроюсь силе намерения,
И в нирване растворюсь –
Прощай, кумир!»
Я балдел от таких песен и, радостно хохоча, плясал и мацался с одной телкой.
«Прощай, прощайте, черви,
Не хочу быть мышью,
Нахрена мне этот весь гнилой базар,
О, Великий Боже! Ты услышь, Всевышний!
Дай безупречности и пробуждения дар».
Потанцевав и помацавшись с одной, я, двигаясь вместе со всеми по кругу, перешел к другой и начал лапать и её, торча под прикольный музон:
«Что до матери,
Она давно в могиле.
Не нужна мне
Вся мышиная возня.
В семьях водятся все сучки,
И с детьми трясутся ныне.
Боже, Господи, спаси от них меня.
В мире всеми управляет сила мысли,
Если хочешь, будешь управлять и ты.
Я прошу тебя, о, Боже,
Дай мне злобы и познания,
Чтобы стать свободной
И простой, как ты».
Я тащился от распирающей меня энергии в общем разбитном веселье, которое опьяняло меня.
«В мире три кумира –
Деньги, гордость, блядство.
Мыши в тамасе сидят,
Как свиньи, блядь.
В детстве все как окружили,
В меня программу заложили,
Помоги ее отбросить,
Твою мать.
Мне еще мешает
Мишура и личность.
Я пока не знаю,
Как прийти к Тебе.
Но в своей молитве
Я кричу, рыдаю:
Меня за все прости
И пошли помощь мне».
Так весело мы танцевали, раскрепощаясь и подпевая песне. Опосля мы все расселись возле зеркальной стены и стали сами себе, наблюдая за своим отражением, говорить то, чё мы хотели, чтобы нам сказали другие.
– Ё-моё, вы и сами можете хвалить себя! – кричал Гуру. – Вам не нужен никто, чтоб гладить вас по головке, вы енто можете делать сами. Теперь любая красавица, Маруся без ушей, сама себе может признаваться в любви и щекотать центр удовольствия в мозге своими словами, как пальцем клитор. Больше не нужно быть попрошайками и добиваться чьей-то любви. Лепите сами себя. Будьте целостными и самодостаточными, как гермофродит, что сам себя ебет и сам родит. Теперь у нас есть магическое зеркало, и вы можете говорить сами себе то, что хотели, чтоб вам сказал кто-то еще, гы-ы-ы!
Огромные, во весь человеческий рост зеркала отражали в темной комнате, в которой мигал свет разных цветов, лица попрошаек и лицемеров, коими являемся мы, подстраиваясь под мнение общества. Когда мы ждем похвалы, то кого-то мы ублажаем. Блядь, сука! Какое мы говно при этом. Но когда мы говорим сами себе это, то видим идиотизм всего нашего отношения к миру и отсутствие свободы в проявлениях.
Мы начали наперебой отвешивать себе комплименты, да потяжелей, наблюдая за тем, как они щекотят что-то в мозгу. Один наш глаз должен был смотреть вовне, а другой внутрь, наблюдая за тем, что происходит в мозгах. Мой левый глаз видел лучше, и он смотрел вовне. А правый видел хуже, поэтому он смотрел вовнутрь на те процессы, что происходили во мне. Такое наблюдение не давало отождествляться и получить оттяг от своего нарциссизма. К тому же присутствие посторонних напрягало, казалось, что они тоже оценивают тебя. Наконец, я заколебался хвалить себя и стал просто громко хохотать, глядя на свою глупую рожу в зеркало. Однако и эти попытки дали целое наблюдение, как меня угнетает присутствие людей, не давая проявляться раскрепощенно.
Когда занятие закончилось, и новички стали расходиться, я сел в углу и смотрел, что же будет дальше. Обычно после этих занятий оставались те, кто будет участвовать в группе второго уровня. Я тоже ждал, что меня пригласят на группу второго уровня, но вместо ентого ко мне подошла Селена и сказала, что если я хочу продвигаться, то должен выучить про себя песню. Я обрадовался.
– Хорошо, токмо я не очень хорошо умею петь.
– Ничего, – успокоила меня Селена, – когда-то надо же начать. Может быть, ты станешь великим певцом и раскроешь свой талант.
Я отошел в сторону и ужаснулся, прочитав текст песни, который был прямо про меня. Я поскорее его спрятал, чтоб никто его не увидел и не начал позорить меня. Тут ко мне подошел Гоша.
– Ну, что, не пущают тебя на следующий уровень? Енто тебе практика.
Я разочаровано стоял, не зная, что ему ответить. Тут к нам подошла пухлорожая, так звали одну чувиху лет 35-ти с толстой красной пачкой, ярко накрашенными губами и глазами. В ушах у нее были большие металические серьги, совсем безвкусные. Она мне сразу не пондравилась.
– Ну, что, Гнилой Харчок, не пускают тебя на второй уровень? Ничего, ребята, я-то была на третьем уровне и могу енто все преподать.
Я заинтересовался и спросил:
– А как же такое возможно без Гуру?
– Ничего, я все могу, – бахвалилась пухлорожая, – ведь у меня гороскоп как у Блаватской.
Тогда я не знал, что похожее стояние планет может быть у нескольких людей, а так же у зверей или насекомых, родившихся с этими людьми в одно время и в одном месте. Но великим мог стать только один. Тот, кто увидел тупость жизни и решил делать усилия без отдыха, разрывая кольцо этого самого гороскопа. А остальные свиньи тупо могут следовать этому гороскопу и своим «мамочкиным» программам и прочей херне, которая тоже отражена в гороскопе, но на другом его срезе.
– Ух ты, тогда учи нас, – обрадовались мы.
– А вы что, готовы? – спросила она. – Может быть, вас не зря не пущают? Все вы сможете делать?
– Да, конечно, все, – наперебой затораторили мы, не подозревая, в чем тут собака зарыта.
– Ну, коли так, то шуруйте ко мне, и я вас обучу всему махом, – гудела она, радуясь, что наебала двух простофиль.
Я шел по улице в радостном состоянии, представляя себя не обиженным, а наоборот, приподнятым над сложившимися обстоятельствами. Правда, веревка или ступенька были хуевыми, гнилыми. Но это произошло после. Вот так легко, стремясь уйти от дискомфорта, можно попасть в западню, которую устраивает тебе Сила через твой собственный ум.
Мы повалили к ней на хату. Дверь из темного металла была закрыта на несколько замков, и хозяйка долго возилась с ключами, меняя их и матерясь. Но, в конце концов, дверь была открыта. Зайдя в квартиру, мы были встречены двумя большими кобелями, которые лаяли на нас, пока их не успокоила хозяйка.
– Вот, мои собачки, – сказала она. – Они всегда будут любить меня, не то что люди. Если вы хотите, чтоб кто-то вас любил, заведите собак, они енто умеют делать. Если вы хотите завести детей, то заведите себе плюшевого мишку и таскайте его, заботьтесь о нем, радуйтесь, что он не вырастет и не сядет вам на шею. Ентому меня всему Учитель научил, – заявила она.
– Во, классно! – сказал я. – Тоды все проблемы мышей решатся, если такмо усе будет.
– Сегодня у нас с вами мистерия «Разоблаченной Изиды», – загадочно заявила пухлорожая.
– А как это? – недоуменно спросил я.
– Вот, сейчас вы все узнаете. Мои собачки будут учить вас. Вы-то сможете учиться у моих собачек?
– Да, сможем, – тупо повторяли мы.
Она прошла в ванную. Там переоделась в длинный шелковый, но достаточно негармоничный халат, который не имел пуговиц, но только завязывался на поясе. Когда она вышла, мы еще стояли в зале, рассматривая интерьер этой «Изиды», которую надо было разоблачать. Хозяйка прошла в другую комнату.
– А теперь раздевайтесь догола. И когда я вас позову, то вместе с песиками забегайте на четвереньках и делайте то же, что будут делать они. Моих песиков зовут Атос и Портос, а вы будете: ты Арамис, – указала она на Гошу, – а ты Д’Артаньян, – сказала она мне. – Просекаете?
– Ага, – ответил Гоша с глупым выражением лица.
Мы бестолково толклись в зале, стоя на четвереньках, вместе с собаками. Затем мы услышали команду:
– Ко мне!
И вместе с ними побежали в комнату. Там на диване, растопырив ноги и расшиперив пизду, возлежала голая пухлорожая. Первым к ней подбежал Атос и стал лизать ей пизду, за ним это принялся делать Портос. «Что за хуйня», – подумалось мне, но потом я вспомнил, что сказал, что я все могу, и решил не ударить в грязь лицом.
– Ну, а теперь ты, Арамис, – скомандовала хозяйка.
Гоша подбежал к ней на четвереньках и, удивленно оглянувшись на меня, стал вылизывать её кунку, подражая собакам. Теперь наступила и моя очередь, и я, испытывая смесь отвращения и похоти, стал тоже проделывать эту процедуру. Пухлая рожа стонала и охала от наслаждения. Мой член заторчал, и мне хотелось уже засадить его ей в сраку, но она сказала:
– Теперь мои собачки будут учить вас дальше, как поклоняться Вселенской Шакти.
Она встала раком, и кобели начали пристраиваться сзади, неуклюже тычась своими хуями куда попало. Она поймала одного за член и ловко вставила его себе в пизду. Кобель драл её быстрыми конвульсивными движениями, трясясь всем телом и болтая в воздухе слюнявым языком. За ним и другой пес был пущен в дело. Пухлая стонала и охала от кобелиной любви. За ними и мы с Гошей стали пристраиваться к ней сзади. Я оказался последним и поскольку уже был сильно возбужден зрелищем, быстро обкончался. Казалось, что собаки более моего были натренированы в тантре и дольше могли продержаться в битве с пиздой.
– Я бы и Гуру научила тантре, – бахвалилась Пухлая, – если бы он взял меня в жрицы. Он еще не понимает, что я лучше всех его Шакти.
Эти разговоры удивили меня, и только тогда я стал смутно догадываться, что все, что мы делали, вовсе не было никакой особой мистерией, а было обычной зоофилией.
Одевшись и приведя себя в порядок, мы выперлись с Гошей от любвеобильной хозяйки. Я поделился с ним своим кошмарным предположением.
– Ну, ничего, что естественно, то не безобразно, – ответил Гоша. – Как бы то ни было, енто для нас практика. Ведь совершенство – это безграничный опыт, особливо если мы проводим любое действие в полном осознании. Так учил Гуру, – заметил он, идя по тихой вечерней улице, освещенной редкими фонарями.
Я подумал: «А чем я лучше собаки, токмо двуногая. А может быть, я даже хуже нее, ведь у собаки нет всех человеческих проблем, высосанных из двадцать первого пальца, нет идиотских мечтаний и разочарований, надежд и обольщений. Собаки не устраивают войны и революции, не садят друг друга в тюрьмы. У них нет претензий к жизни. Они не загоняют себя мыслями и заморочками в двадцать первый угол. А я все это делаю, значит, я хуже собаки. Вот оно что! – осенило меня. – И я должен и впрямь у нее учиться усему. Мне еще предстоит долго работать над собой, прежде чем я стану таким, как эта собака. Это будет для меня большой удачей».
Прошла неделя. Ярко светило солнце, кое-где снег начал подтаивать. Дети лепили снежных баб и играли в снежки. Передо мной шла молодуха. Я загляделся на ее жопу, и у меня опять возникло желание. Я подумал: «Что привлекает мужика в бабе?» Тогда я не мог ответить на этот вопрос. У собак это возникает в определенное время, а у меня постоянно. Я даже попытался представить ее скелетом, обтянутым мясом и кожей, но ничего не получилось. Хер стоял, и было бешеное желание завалить эту телку и насладиться кайфом.
На занятие я хилял с неприятным предчувствием, предвкушая, как мне придется петь про себя всякую хуйню. Пройдя в зал для лекций, я уселся на галерке, надеясь, авось, обо мне забудут, и я не буду базлать о себе всякую ересь. Хотя другая часть меня знала, что так я ухожу от духовной практики и возможности пробудиться. Две эти части боролись во мне. Ложная личность боялась опозориться перед всеми. Но духовная часть понимала, что лучше жидко обосраться, чем зависеть от мнения ентого общества, в натуре.
Гуру ввалился в зал в своем длинном восточном халате и тюбитейке. Он толкнул речь.
– Я должен вам заметить, – сказал он, – чикито не все из вас – люди. Есть три вида существ двуногих. Одни имеют дух, душу и тело. Енто есть Великие Учителя, кои с рождения стремятся к царству Небесному. Таких людей мало. Может быть, один на миллион, а может быть, меньше.
Есть существа, у коих есть тело и душа – енто духовные ученики, которые чувствуют тягу к царствию Божьему, но сами без Учителей не могут его достичь, так как не имеют Духа. Таких людей больше, где-то один из тысячи.
Остальное же быдло имеет только тело. И они лишены всяких духовных устремлений, кроме стремлений к партнерству, размножению, самоутверждению, наживе и следованию всяким заблуждениям, типа строительства коммунизма. Они даже могут верить в Бога и молиться, но делают они енто так же, как чистят зубы, так же, как верят в партию и дедушку Ленина, но работать над собой и изменяться они не думают. Они существуют лишь в качестве биомассы для целей размножения вида.
Есть же и существа с антидушой. Это те, кто затягивает других людей в болото. Разные партийцы, комиссары, инквизиторы, проводники отрицающих идеологий, говорящих о том, что нужно менять что-то внешнее, делать войну, революцию, сжигать ведьм, развивать научно-технический прогресс или еще на что-нибудь тратить все время и энергию, а не на духовную работу.
И есть люди с антидухом, такие как Маркс, Энгельс, Ленин, Робеспьер, и другие, которые создают эти идеологии, отвлекающие людей от обретения себя.
Люди тела существуют, чтобы осуществлять задачи антидуха, учавствовать в войнах, революциях, техническом прогрессе и конгрессе, кормить своим страданием бесов. У людей тела и людей души существует болезненное воображение, в котором они живут. Они формируют в них ложные представления о себе. Каждый урод, дебил, засранец уже думает, что он уникален, особенен, что он хороший, и так далее. И основной задачей Духовного Пути является наблюдение за игрой усвояго воображения. Чтобы перестать себе лгать и взглянуть правдиво и беспрестрастно на себя, понять, что ты просто-таки никто, мешок с говном, остановить болезненное воображение, внушающее тебе, что ты должен искать партнера, создавать семью, рожать, скопидомничать, лениться, чего-то бояться, и начать молиться, чтоб ощутить экстаз, благодать, самоотверженность. Это будет усиливать душу в тебе и ослаблять власть над тобою зла, дающего горе.
Расставаться с ложью чучело не хочет, ибо связало фантазии с центром удовольствия в мозге. И маструбируют, ананисты проклятые, в воображении то, чё им приятно. Но все енто-таки остается выдумкой, ложью, за коию они потом горько расплачиваются, как Павка Корчагин, как дуры, ищущие принца и находящие бомжа, как свиноматки, думающие, что рожают гения, а вырождают урода, высирают из себя пьяниц, наркоманов, воров и бомжатину. Яак герои труда и войны гибнут, срабатываются до костей, не понятно за что и для чего. Дурость.
Но коды чучело у себе расстанется с ложью, становится так легко, свободно и радостно, живи – не хочу. Не нужно быть ни Корчагиным, ни Стахановым, ни Матросовым, ни прислугой бомжу, ни свиноматкой. Зыко, прямо, улет! Молишься в благодати, в экстазе пребываешь, царство Божье обретаешь, гы-ы-ы…
Опосля лекции началась практика публичного покаяния. Мы перешли в театральный зал со сценой, и я опять запрятался подальше в угол и оттэдова наблюдал происходящее.
Первыми вышли лучшие ученики Гуру, дошедшие до десятого уровня. Они каялись, рыдая при всех говоря громко и искренне, что потакают лени, слабости, эгоизму, хуево растут.
За ними стали выходить остальные. Они не могли каяться, потому просто говорили заученные фразы. Одни телки вышли на сцену и стали тупо повторять: «Мать – говно, мать – говно, мать – говно», кто-то ползал, тупо повторяя: «Я свинья, я свинья», другой всем показывал жопу.
Вот дошла очередь до меня. Ко мне подошла Лилит и, презрительно качая головой, сказала:
– Ну, что спрятался задрыча?
– Нет, нет, – стал я оправдываться. – Я тут репетирую.
– Ну, посмотрим, как ты запоешь, – сказала она.
Я вышел на сцену.
– А теперь перед вами выступит, – стала объявлять Селена, – великий мистик с духовным именем Гнилой Харчок, с песней о себе.
Я взял гитару и, пытаясь казаться радостным, запел:
«Жил был в Ашраме один пачкун.
– Я просветлеть хочу! – кричал,
Но как до гычи дело дошло,
Сразу затих и замолчал.
Гыча, гыча-а-а, ёб твою мать.
Гыча, гыча-а-а, нахуй блядь.
В каждом письме о том пиздел:
«Учитель, разрушь меня всего,
Бей меня палкой, я готов».
Но почему-то потом ему,
Потом стало не до того».
Народ, слухая мое кудахтанье, визжал, улюлюкал, свистел и топал ногами. Я продолжал:
«Думал, все клево будет всегда,
И каруселька будет крутиться,
Ударив в первый раз когда,
И по щекам, и по щекам,
И по щекам слеза уже катится».
Это я вспомнил, как меня гоняли по помойке, и с обидой продолжал петь:
«Где ж просветленье-то, я боюсь
И думать даже об этом мракобесье.
– А кто ж тебя за язык тянул.
Сам же на рожон, сам же на рожон,
Сам же на рожон ты полез ведь.
Практика ведь только началась,
А ты уже о матке вспомнил, падаль.
Конверты начал пачкать, блядь, козел.
Теперь как трус, теперь как трус,
Теперь как трус в говно ты начал падать…»
В зале раздавался смех и грубые шутки в мой адрес.
«…Нирвана, блядь, тебе уж не нужна,
Уже тебе Учитель, Бог не святы.
Забыл законы рори, так вспомни, а пока
Сиди пачкуй, сиди пачкуй,
Сиди пачкуй конверты, жердь ёбаный».
Эта фраза вызвала дикий хохот и скверные реплики.
«Готов ты жопы всем лизать,
Лишь только б не дубасили под яйца.
Учитель все предвидел, он ведь проверял,
Тебе он показал, тебе он показал,
Показал, что ты не лучше зайца…»
«Как бы после концерта снова не расправились со мной», – пугливо подумал я и продолжал петь.
«…Ты думал бахвальством своим
Достигнешь всего, чего захочешь,
Но мы не любим таких, как ты.
Своим враньем, своим враньем,
Сваим враньем себя же ты порочишь.
Молись, блядь, кайся, сука, лгун, говно
И бойся ты расправы местью.
В залупу лезет кто, то, мразь,
Подохнет тот, подохнет тот,
Подохнет тот – об этом наша песня».
В конце песни в меня полетели пластмассовые бутылки, кожура от фруктов, какой-то мусор. Свист и гогот превратились в сплошной гул. Кое-как, со смесью страха и обиды я выбрался со сцены.
После меня еще кто-то вышел просветлевать на этот эшафот. И обо мне все на время забыли. Плетясь к своему месту, я встретил Селену. Она внимательно посмотрела на меня.
– Какого просветленице? – спросила она.
– Хорошо пошло, – как можно более браво пытался сказать я.
– Давай, будь осознан, трансформируй страдания в благодать.
Я сел на свое место, но никак не мог отойти от обиды. «Хуй знает, как ее трансформировать», – думал я. Теоретически я знал, что нужно открыться Божественному и направить как бы енту обиду вверх, на встречу свету Бога, сказать: «Горе мне грешному, паче всех человек окоянен есть мя». Начать каяться, молиться, входя в религиозный экстаз. Но мое серьезное отношение к своей персоне, к лживому вымыслу о себе, что я де велик и уникален, не давали мне ентого сделать. Я обвинял все больше других, но не себя. Считал все, что со мной делали, незаслуженным, что ко мне должны относится подобающе, ведь я хороший. Вся эта дурость мешала мне. Но уже то, что я начинал ее видеть, было хорошо, делало меня на шаг ближе к Просветлению.
Но к тому времени, как я понял на ентом занятии, случились события, кои грозили положить конец моему Просветлеванию. Я давно уже, как должен был идти в армию, и меня дома искали менты, чтобы отправить туда. Тупое механическое общество всё пыталось сделать меня пешкой в своих руках, винтиком в своем механизме. Опосля занятий я подошел к Селене.
– Знаете, мне хотят состричь мой фартовый гребень и отправить меня в места не столь отдаленные, чтоб я служил там пушечным мясом. Что делать? Я не хочу служить никому, окромя Господа.
– Ну, что, – рассмеялась она. – Тогда становись дураком. Дуракам закон не писан, а если писан, то не весь.
Она подозвала Ольгу, бабу лет сорока.
– Енто твоя сестра теперь будет, – изрекла она. – Пойдете в диспансер к психиатру. Она и расскажет, как ты все куда-то убегаешь, прячешься и плачешь. Мол, держите дурака, пока в лес не убежал. А ты подурней себя веди. И плачь, закатывай истерику, бойся зеленых, или еще чего-нибудь. Но не говори, что ты видишь или слышишь, а то перекосишь. Просто беспричинно боишься, психуешь, прячешься.
Врубившись в суть дела, мы сговорились, когда всретимся и пойдем на дело. Гуру ведь не только нас учил философии, но и старался нас освободить от всех низших влияний бессмысленной жизни, чтобы мы могли всецело пребывать в Боге. Первое, это было не попасть в глухие места, где развитие будет поставлено под угрозу. Таким местом является армия, тюрьма, семья, нудная работа, отнимающая слишком много внимания и времени. Второе – это наши мысли, фантазии, которые могут нас загнать в эти места для страдалища и горя. Третье – инстинкты, манипулируя которыми общество и природа может все-таки нас загнать в угол. И мы из-за секса, голода или страха смерти попадем в плохое место, где нас будут медленно умерщвлять.
На следующий день мы пошли в диспансер к психиатру. Я одел пиджак на левую сторону, скорчил идиотическую рожу и, заглянув в дверь к врачу, тут же спрятался.
– Заходи, заходи, не бойся.
– Нет, – стал упираться я. – Там дядя сидит.
– Не бойся, – стала уговаривать сестра, – он хороший.
Я зашел в кабинет и сел, опустив голову, смотря вокруг запуганным взглядом.
– Ну, что случилось? – начал уже хорошо настроенный врач.
– Да, вот, всего боится, прячется под кровать. Тут недавно на три дня в лес убежал, кое-как нашли.
– Да, дело серьезное, – сказал он. – Ты чего боишься? – спросил он, внимательно глядя на меня.
Я заплакал и ничего не отвечал.
– Вот, так он все время молчит, – сказала Ольга. – Уж целых три месяца сам не свой. Думали, пройдет, но что-то все хуже и хуже.
– Да, – сказал врач. – Выпишу я вам направление на обследование, видимо, нужно его лечить. Черепно-мозговые травмы у него были?
– Нет, – ответила Ольга.
– Наркотиками увлекался? – спросил он.
– Нет, – ответила она. – С детства он немного странный, замкнутый рос, плохо учился, а теперь, вот, такое несчастье.
Врач выписал направление, и мы пошли в больницу – желтый дом за высоким забором. Железные ворота с облупившейся серой краской, вахтер в серой солдатской шапке-ушанке – достопримечательности самого крутого в мире заведения, где живут люди в другой реальности.
Меня провели в приемный покой, где я вел себя так же. Ольга переговорила с врачами, и меня повели в наблюдательную палату. Там раздели. Одежду отдали ей, а мне дали дурдомовскую пижаму. Я прошел в палату и сел на указанную мне койку. Рядом со мной лежал парень на вязках. Он метался и бредил. Жилы выступили на его лице и руках. Все тело выгибалось. Он выкрикивал непонятные слова. На какое-то время успокаивался, затем вновь начинал дергаться. Позже я узнал, что его зовут Андрей, что он служил в Чечне. Там его поймали боевики и издевались над ним, пока он не свихнулся. Чудом он еще остался жив. «Такая же участь могла ждать и меня, – подумалось мне. – Сам я до того туп и беспомощен в жизни, что не лег бы в дурку, не сумел, не додумался. И помочь мне было некому, если б не школа Рулона, я так и плыл бы по течению реки жизни, как говно».
От внезапного понимания своей беспомощности и обреченности мне стало тухло. Ведь не только с армией, но и во многих других вещах я был такой же беспомощный и тупой. Я ничего не мог делать, все делалось и происходило со мной. Точно так же, как Андрей, я мог попасть в плен, быть проданным в рабство, мог попасться в семейку, стать алиментщиком, мог бы сесть в тюрьму. Ведь от тюрьмы, да от сумы не зарекайся. Со мной может случиться все, что угодно, а я остаюсь овцой, которая покорно идет на заклание. Я не только не знал, что мне делать, но я и не знал, что со мной будет, я весь пребывал в воображении и лжи самому себе.
На второй от меня койке сидел и раскачивался жирный биток Тима.
– Ты знаешь, кто я? – уставившись на меня, сказал он и, не ожидая ответа, заявил: «Я генерал Армии».
Он начал нести вздор своей мании величия. Хотя сразу же было видно, что это простой бичуган, который плохо косит под психбольного. Я лег на койку, чтобы не слушать этот бред. Но сам я был не лучше. Я тоже бредил о себе, только так незаметно, все больше тихо, сам с собой. Я также был в иллюзии своей ложной личности, которая заставляла меня нереально видеть себя и весь мир, а значит, обрекала на постоянные ошибки и просчеты. Внезапно я понял, что я слеп. Просто слеп и иду, неизвестно куда. И, может быть, следующий шаг приведет меня к гибели. Я посмотрел в зарешоченное окно. Несколько воробьев чирикали на ветвях засохшего дерева. «Они свободны, – подумал я. – Для них нет армии, мамочкиных заморочек. Они свободны. Так почему же не свободен я?»
Тут же ко мне подошел еще один парень, которого звали Витек.
– Что, в картишки перекинемся? – сказал он. – А то скучно.
– А что? Давай, – сказал я. – Надо же как-то время убить.
– Тебя только что положили? – спросил он.
– Да, вот, недавно, – сказал я.
– А я, вот, уже неделю лежу, от армии кошу. Ты тоже?
Я неопределенно кивнул.
– Меня родичи сюда запихали, боятся, что в армии буду.
– Хорошие у тебя родаки, – сказал я. – Мои, наоборот, меня служить отправляют.
Начав базарить с ним, я полностью забыл о своих мыслях, что я беспомощен и иллюзорен. Включилась другая часть, и я снова стал строить из себя Наполеона, полностью забыв, что хотел правдиво видеть себя. Только через несколько дней, когда опять случайно включилась духовная часть, я с отчаянием понял, что мое духовное видение продлилось так недолго, что во мне нет ничего постоянного, и я меняюсь каждую минуту, даже не замечая этого.
Вскоре всех дураков позвали на завтрак. Вереница психов с перекошенными рожами, что-то бормочащих себе под нос, нелепо вышагивающих, вытянув вперед ебальник или тихо и бессмысленно плетущихся рядом со стеной, двигалась в столовую. Стуча ложками, громко чавкая и давясь, они начали поглощать какое-то месиво, которое называлось едой.
Находясь в крезе, я почувствовал себя очень неуютно. Гулять было нельзя, еда была хуевой, и кругом маячили тупые рожи. Часто прямо ко мне на кровать могла сесть какая-нибудь просящая кирпича харя и начать ебать мне мозги своим маразмом. Тут я стал замечать, что являюсь рабом своих привычек: жить, питаться, гулять, общаться. Как будто я жил и делал все только для того, чтоб поддерживать свои привычки. Все время все усилия я тратил на это. И теперь, когда они не были удовлетворены, я чувствовал большой дискомфорт, он мучил меня. От мысли, что я живу ради удовлетворения ненасытных привычек, не хотелось жить. Что же, я так и буду всю жизнь батрачить на них? Почему я не могу комфортно и хорошо чувствовать себя в любом месте, с любой жратвой и окружением? Почему я так с этим отождествлен?
Ко мне подошел Витек.
– Слышь, у тебя курить нет? А то я уже два дня не курю.
– Да я не курю, – ответил я.
– Счастливый человек, – сказал он и пошел дальше стрелять чинарики.
«Вот еще один раб, – подумал я. – И над ним издевается привычка».
От себя я отдыхал только во сне. Там было все до фени, кайфно, легко, свободно. Живи, не хочу. Пока не проснешься еще было хорошо. Когда загрузишься колесами, тоже становится все до лампочки. Выключаешься, забываешь о себе. «Да, я самая большая и неразрешимая проблема», – думалось мне. В столовой сидел кот Васька. В дурке он ощущал себя вполне хорошо. Еще лучше было кружащим вокруг мухам. Они не ощущали никакого здесь дискомфорта. «Наверное, червяк счастливее меня, подумать только. Чем проще тварь, тем легче ей живется. Как же должно быть трудно существам более сложным, чем человек, каким-нибудь Херувимам. Нет, пора становится червем», – подумал я.
Рядом со мной чавкал дебил с тупой бессмысленной рожей. Говорили, что он сидит тут уже несколько лет. Дебил был вполне доволен и глупо улыбался, непонятно чему. «Да, дуракам – счастье», – решил я.
На утро же был обход врачей, и я стал косить, ведя себя замкнуто, корча испуганную рожу. Я прятался в одеялах. Толпа врачей и медсестер поочереди подходили к койкам, на которых возлежали придурки, и что-то рассказывали друг другу. Мелькнула мысль, мол, чем они тут все занимаются, эти светила науки? Чего они хотят изменить в других, если сами ничего не смыслят. Их бы к Рулону. Там бы они поняли, что есть что. Где – настоящая психиатрия, а где – иллюзия. Лечить-то нужно не только эту маленькую группу людей в желтом доме, а тех, кто находится по ту сторону забора. Чем чаще я вспоминал о Рулоне, тем большая глубина видения открывалась мне. Здесь что-то не так. Его нет рядом, а его мысли во мне.
Врач посмотрела на меня и спросила:
– Ну, как дела?
– Не знаю, – испуганно сказал я.
Она прошла дальше. Так я закашивал всегда, когда видел врачей и другой персонал. Я знал, что после того, как мне поставят диагноз, я должен буду косить уже меньше, чтоб создать видимость излечения, но, конечно, неполного. Апосля обхода меня вызвали к врачу. Нерешительно я вошел в кабинет, все время пугливо озираясь по сторонам.
– Ну, что, Владимир, проходи, садись, – сказала толстая врачица в белом застиранном халате и белой, как таблетка, шапочкой на голове. – Давай, рассказывай. Чего ты боишься?
Ломая руки, я осторожно сел на краешек стула, опустил голову и молчал.
– Ну, что же ты молчишь? Говори, – сказала она.
– Да что-то мне страшно, – еле слышно сказал я.
– Значит, страшно? Понятно, – сказала она и стала что-то записывать себе в журнал.
Задав еще несколько общих вопросов, на которые я отвечал в том же духе, она отпустила меня. Зайдя к себе в палату, я увидел, что Витек с еще одним парнем, которго звали Олег, втихую пили чай. Я тоже подсел к ним. Они мне налили чаю в пластмассовый стаканчик. Чай был хороший, заваренный в литровой банке с апельсиновыми корочками.
– Вот, Владимир тоже косит, – сказал Витек, указывая на меня.
– Я, вот, кошу на невменяемость, – сказал Олег. – А ты на что? – спросил он меня.
– А я так же, как Витек, от Армии. А зачем тебе невменяемость? – поинтересовался я.
– Да, вот, мы тут с корешем машины угоняли, разбирали по запчастям и продавали. А тут стали еще машину присматривать, глядь, дверь открыта, ключи в зажигании торчат. Кореш в общем сел, а я стою на васаре. И тут менты подъезжают. Кореш выскочил из машины, дверью хлоп и побежал. Менты за ним. По снегу бежал он по колено, но они нагнали его, скрутили, а меня не заметили. А на допросе его взяли на понт, раскололи. Он, козел, с дуру все им выболтал, что мы машины вместе угоняли. В общем, несознательный оказался кореш, ссучился падла. Пошел бы лучше в несознанку, мол, не знаю ничего. Сел в машину случайно, не помню как. И все в том же роде, а ему лапшу вешают, мол, чистосердечное признание облегчает наказание. Он и колонулся, сказал про меня, а это уже групповуха, групповое преступление. Значит, срок сразу же больше теперь ему повешают. Он даже еще машину-то не угнал, просто сел в нее, а уже во всем признается, что угонял. В общем, с подельником на дело идти – большая жопа. Лучше в деле быть одному. А я тоже лохонулся, в гараж пошел, где мы угнанные машины разбирали. Нет, чтоб сразу побежать, там все сжечь, петуха пустить, то бишь. А я следы-то не замел. Пришел через день, а меня уже там ждали. Вот, повязали, в общем, а я закосил там, дураком прикинулся, мол, голоса слышу, вижу что-то. Меня сперва отметелили. Мол, не дуркуйся, но я все равно за свое, и потом сюда направили. Теперь буду косить на дефект личности, дефектную шизу. Мол, не соображаю нихрена. Главное, чтоб признали тихим, социально неопасным, а то на всю жизнь запекут сюда, на принудлечение.
Да, если в дело идешь, нужно сразу решать, если кто попался – все на себя берет, а другой ему потом с воли на зоне помогает, передачки носит, грев, в общем. В мафии они так и делают. Кто-то попался, его выкупают, на зону здоровые бабки переводят. Но и дисциплина там тоже, дай Бог. На стрелку опоздал, все, ты уже должен. Чуть что не так, замочить быстро могут на разборках каких-нибудь. Обычно в мафии долго не живут, лет десять, дай Бог, и кранты.
Тут подошла санитарка. Она сразу ко мне относилась как-то по-особенному. Взгляд был у нее добрым.
– Владимир, к тебе пришли, – сказала она.
Я поплелся в комнату свиданий. Там сидела Дарья, принесшая мне гостинцы. При виде ее, меня чуть не стошнило. Но все же, оглодав, не только физически, но и духовно, я рад был пообщаться хотя бы и с этой колошей. Я заметил, что человек нуждается в общении, иначе ему почему-то становится хреново.
– Ну, что там, в Рулон-холле? – спросил я, жуя хавало, притараненное ею.
– Да, вот, все над тобой прикалываемся, как ты струхнул и наклал в штаны, когда мы напиздели тебе, что я беременна, – ухмылялась толстая курва. – Помнишь, как ты занервничал? А теперь ты знаешь, зачем эта резинка? – продолжала глумиться она.
– Ой, ну а вы-то пизды зубатые расщеряли, я-то и не думал бояться. Мне-то чего бояться? – оправдывался я. – Ваших пизд вонючих, что ли? Я йог, мне все похуй, в натуре. Я испугался бы, что твое брюхо раздулось? Жаба ты тупая. Да хоть целый выводок рожай, мне все похуй, – распетушился я.
– Ой, да не пизди ты, нам все о тебе Лилит рассказала, как ты за свою тыковку хватался, боясь потерять острие Духа. Говорил, что жопу мне будешь целовать, чтоб я токмо аборт сделала, – нападала Дарья.
– Жопу?! Тебе?! – разбесился я. – Да я бы у тебя пинками бы вышиб твоего выпиздыша. Я бы тебя сам абортировал, сука ты жирная, а острие Духа я вырвал бы у говненка, которого ты бы высрала вместе с кишками! – неистовствовал я.
– А-а, что? Задела тебя, задела? – обрадовалась Дарья. – Вот, какой ты отрешенный йок-макарек. Ты просто псих чокнутый, вот, ты кто, понял? Я всем расскажу, как я тебя довела, и как ты психуешь.
– Я психую? Да пососи ты, я спокоен, как в танке. Ты давай хуйню-то про меня не морозь, а то по еблу схлопочешь, поняла, дура ёбаная? Я тебе пиздюлей еще навешаю, дай только выйду отсюда, сука, нахуй, дура вонючая! – и, не доев провианта, я бросил его ей в рожу и пошел в палату, шаркая стоптанными тапками.
«Ух, тварь какая, – думал я. – Надо же, какую мразь она городит, тварь тупая, прошмандовка драная, блядь». Но потом, коды во мне опять включилась духовная часть, я стал думать, что да, действительно, я переживал понапрасну. «И все из-за своего ёбаного воображения. Никак не мог с ним справиться. Всю свою жизнь я маюсь с ним, как оно каждодневно мучает меня, постоянно вводит в заблуждение. Сколько я еще буду жить в его власти? Как мне остоебенело это болезненное воображение, это постоянное мозгоебство, бля, бля, бля. Все ведь это ложь, ложь самому себе. Нет, кранты, буду бороться со своим воображением. Начну видеть мир реально».
Я сел на койке в позу лотоса и стал считать дыхания, стараясь помнить себя и свою задачу. Но, досчитав до восьмидесяти, я вдруг вспомнил Гошу, как мы создавали партию Нагваля. Где-то через час, я вдруг вспомнил, что хотел считать дыхания.
«Ебина мать, – подумал я, – так я же сплю, дурость. Нет, теперь я буду пробуждаться, – решил я. – Больше я не буду сонной тетерей». И я снова стал считать дыхания. Но буквально через пятьдесят дыханий снова улетел в воображение, вспомнив, как мы киряли с панками. А где-то часа через два я снова вспомнил, что хотел считать дыхания. И проклиная все на свете, начал снова. Так я ебался до вечера и еще раз убедился, что я сплю и нихуя не могу делать, даже считать дыхания. Какое же я бестолковое говно. Если бы я дышал только тады, кады помнил себя, то давно бы уж помер. «Забыл ежик, как дышать и помер», – подумал я.
На утро меня вызвали к психологу, который мне задавал простенькие тесты. Мне дали карточки, на коих были изображены разные вещи. Я должен был их распределить по группам: посуда к посуде, одежда к одежде, птицы к птицам и так далее. Я, неторопясь, справился с этой трудной задачей.
– Ну, что вызывали к психологу? – спросил меня Олег, когда я пришел оттеда.
– Да, все тестировали, – ответил я.
– Ну и как, справился? – пошутил он.
– Справился, – ответил я.
– А вот, я не справился, я же невменяемый. Мне дали со словами. И я должен был их разложить по соответствиям. Там были слова: лимон, нож, свет, кислый, острый, яркий. Я так разложил их: лимон яркий, нож кислый, свет острый, – мы забалдели. – К тебе, говорят, вчера приходили? – поинтересовался он. – Давай побалабасим. Осталось у тебя что-нибудь?
– Да нет, я не взял с собой.
– А зря, хотя бы конфет, барабулек бы набрал.
Я вспомнил, как вспылил, и мне стало хреново. «Неужели я так плохо владею собой? Вот, сейчас даже пожрать нечего. Губы толще, брюхо тоньше – поговорочка как раз обо мне», – подумал я.
***
Так, отвалявшись в дуре, я вышел оттеда с желтым билетом и открутился от армии. Так я ускользнул из лап социальной системы, но все еще находясь в лапах воображения.
Как только я откинулся с дуры и вышел из ее стен на свежий морозный воздух, я направился на ближайшие занятия в Рулон-холле. На пороге меня недружелюбно встретила Лилит.
– Ну, что, дурак, вышел? – сказала она, красуясь передо мной в шикарном наряде.
– Да, – ответил я.
– А вот и зря, не мешало бы тебе пооттачивать безупречность в армии, с мелочными тиранами, Нагваль ты сраный.
Тогда я меньше всего думал, что я небезупречен и что мне нужен тиран. Я все больше видел себя лидером партии, которому поклоняются люди. Пройдя в зал, я уселся на коврик и начал слухать лекцию Гуру.
– Знайте, что вас крупно одурачили, сказав че ви должны искать какое-то счастье, вещал он, бешено расхаживая по сцене. – В детстве вы уже и так были счастливы, но кады вы стали искать счастье во вне, вы его потеряли, придурки. Счастье внутри вас. Это просто состояние беспричинной радости, веселья оттого, что вы ничем не озабочены и ни чем не заморочены. Но вам внушили проклятые злодеи, что счастье должно иметь форму семьи и принца, машины, квартиры, форму того, что вы бизнесмен, президент, папа Римский.
Засранцы, поймите, что счастье не бывает рогатым, с копытами и хвостом. Вы никогда не найдете его вовне, вовне токмо страдания и проблемы: партнер, семья, машина, фирма. Все это только порождает проблемы, хлопоты, заботы, переживания, несчастья. Так к вам пришло горе-горькое. Как же это случилось, что вы обосрались? – спросил он, с укоризной посмотрев на присутствующих. – Да еще так жидко. Все оттого, что вы связали свой центр удовольствия с гнилыми мечтами о счастье, рисуя его себе в форме любви, престижа, богатства, каких-то особых отношений с людьми. И тут-то вы попались в глубокую жопу. В мечтах оно было все легко и приятно, но в реальности оказалось все трудно и хуево. Не сходятся мечты-то с реальностью. И не сойдутся. И вот, видя то, что ваши мечты не сходятся с реальностью, что в жизни все не так, как вы вообразили в своей глупой тыкве, вам становится тухло, хреново, и начинается горе. Не жилось вам спокойно, нашли себе на жопу приключений, домечтались до чертиков. Хватит вам в облаках-то летать! Спускайтесь на землю, довольно! Нечего себе в мечтах рекламировать всякую чушь, вроде семьи, партнера, коммунизма, вашего социального положения и прочей мерехлюндии. Когда ваши мечты не сходятся, как Восток с Западом, вы начинаете обвинять Ельцина, злых людей, мир и даже Бога, но токмо не свое воображение. Но хватит хуйней маяться! Теперь я научу вас, как быть счастливыми, просто так, без всего. Просто захотели, еблысь, и стало радосно. Счастье – это настройка нашего восприятия, когда мы трансформируем свою энергию в радость.
Апосля лекции началась практика, весь народ перешел в другой зал, и мы стали плясать под веселую музыку, настраиваясь на веселье, счастье, радость, стремясь получить наслаждение в самих себе без всякой причины, как в детстве.
Было здорово, я круто оторвался, хохоча и прыгая по всему залу. Было улетно балдеть просто так, без всякого повода. Но после того, как мы все классно заторчали, практика усложнилась, и, теперь мы должны были радоваться в более трудных условиях. Люди были разбиты по четверо. Один из них садился на стул, а другие должны были сломать ему кайф, обзывыая его, понося его и даже слегка ударяя, но не больно, а так, чтобы задеть и обидеть, например, похлопав легонько ладонью по щеке или плюнув в рожу. Тут до меня дошел смысл заповеди Христа. Когда ударят тебя по одной щеке, ты подставь другую. Я сел на стул и пытался продолжить радоваться, когда меня стали поливать грязью.
– Ты дурак, сволочь, скотина! – говорили они.
Сперва я пропускал это мимо ушей, но позже стал ловиться на их треп. Т.к. моя концентрация была еще слаба. Не получалось одновременно настраиваться на радость и разгонять болезненные образы. Особенно меня достало, когда Рыжий Жердь стал пихать меня в плечо, и хотя он делал это не сильно, это совсем вырубило меня из потока радости. А когда Ирхен поднесла мне к носу свой сопливый платок, я почуял, что ситуация стала меня угнетать и вместо радости у меня проснулось раздражение. «Да, – подумал я, встав со стула. – До победы над собой еще срать и срать».
После практики мы стали задавать вопросы Гуру. Гоша спросил, как сочетать горестность с таким радованием.
– Очень просто, – ответил Учитель. – Горестность возникает оттого, что ложь у вас сталкивается с правдой. Ложь кажется сладкой, а правда горькой, т.к. находили счастье во лжи, не понимая, как потом придется страдать. Когда же вы видите правду, начните ей радоваться. Это будет переход на следующую ступень. Или радуйтесь в промежутках между практикой горестности.
– Вот у меня возникло раздражение. Нужно ли в мирских ситуациях сдерживать его и позволять издеваться над собой? – спросил я.
– Нет. Это ни к чему. Нужно уметь дать сдачи. Но, вот, когда вас бесит ваше воображение, а реально ничего нет, тогда не поддавайтесь и старайтесь радоваться.
– Почему бывает трудно радоваться? – спросила Ирхен.
– Это из-за нехватки энергии. Ведь счастье требует силы. Если трудно, то займись тем, что даст силу – пранаямой, цигун или еще чем-нибудь.