Руля сидел ночью дома у зеркала и смотрел в него в полной темноте. Было тихо, капала где-то из крана вода, и Рулону становилось жутковато – что-то темное и мрачное смотрело на него из зеркала. Внезапно он почувствовал, что какая-то неведомая сила втягивает его в зазеркалье. Ему стал открываться какой-то таинственный мир. В темно-красных пещеристых скалах бродили какие-то тени. Со всех сторон раздавался какой-то глухой гул. Рулон спросил: «Где я?» Эхо отвечало ему: «Это – твоя судьба».
Когда первые лучи солнца озарили комнату, он снова увидел свое отражение в зеркале.
«Да, – подумал Руля, – удивительный мир рядом, а мы ничего не знаем о нем, погрязли в быту, в работе. Я должен отправиться в неведомый мир, здесь мне делать нечего. Все умные люди давно уже выродились на Земле, т.к. не рожали детей. Токмо я как-то еще здесь затесался».
Он включил маг и начал делать разминку. В динамиках раздался голос Градского:
«Кто остается, тем помочь нельзя, В круженьи дней все про Творца забыли. Золотые дни за горизонт уплыли, Все мечутся, на небо не глядя. Судьбой вам на веки суждено Нести тяжелый крест повиновения, Кровавым потом залиты сомнения, И все, что будет дальше, – все равно».
Услышав эту песню, Руля забесился: «Нет, так жить я больше не могу, как все мыши, нахрен!» и стал с яростью колотить грушу.
– Ну, что ты шумишь с утра? – завыла мать. – Соседей разбудишь, идиот!
– Я учусь злиться, мать, – ответил сын.
– Зачем тебе злиться, ведь злиться нехорошо?!
– Нет, злиться нужно, чтоб тебя не слушаться, не быть овцой, которой все управляют.
– Ой, какой же ты дурной растешь, разве я думала, что у меня будет такой сын?
– Мать, а если я буду в карты на деньги играть, этмо хорошо или нет?
– Ой, что ты говоришь?! Так делать нельзя! Деньги нужно честным трудом зарабатывать и разумно тратить.
– Мать, а ты коды мене рожала, ты ведь не знала, кем я буду. Может, я рожусь уродом или дебилом. Значит, ты, получается, в рулетку играла, и говоришь: играть, мол, нехорошо. А как же это так?
– Как в рулетку? – удивилась мать. – Ведь все рожают. Я думала, ты хорошим будешь.
– Вот-вот, – сказал сын, – думала, гадала, играла, значит, в азартные игры с жизнью. Где твоя разумность, если ты в жизни усё наобум делаешь. Отца наобум выбрала, меня на авось родила, вот, почему я такой чокнутый.
– Ой, что ты говоришь, сынок, я как все делала: не гуляла, не пила, все же так делают, значит, это верно.
– Да вы все бараны! В рулетку разыгрались! Все стадом революцию делали, за Родину умирали. Если б в пропасть, то тоже, что ли, как все? Дурость это – делать как все. Главное, делать разумно, как тебе этмо надо!
– Ты бы лучше учился, а тогда рассуждать будешь, – переводила мать стрелки.
– А, ну тебя, – сказал Рулон и пошел срать.
Сидя на унитазе, разминая руками газетку, Руля продолжал осмысливать происходящее.
«Как все? – думал он. – Хуиньки-заиньки! Я буду не как все! Значит, обосраться и не жить? Нахер мне это надо?! – бесился он, громко пернув при этом. – Картежники чертовы, на кон свою жизнь поставили. Теперь ноете, что без портков вас оставили, дурачье, черти!»
Рулон, дернув ручку унитаза, подумал, что плывут люди по своей судьбе, как это говно, никому не нужные, и не хотят задуматься над смыслом своего говняного существования.
Перед школой Рулон подошел к изображению Сатаны, которое стояло у него в темном углу, покрытое пылью и паутиной, и стал ему молиться: «О, Дьявол! – завывал он. – Я знаю, что ты сегодня явишься ко мне в виде трудностей, испытаний, лишений, утрат и неудач! Но я знаю, что только они пробуждают меня и устремляют к просветлению! Аминь!»
Он поклонился темному углу, уже осознавая, что, если ты знаешь о чем-то, то с этим легче справиться. Законы Космоса существуют независимо от того, знает ли человек об этом или нет, но незнание Закона не освобождает от ответственности. Значит, есть только один выход: постичь эти Законы.
Чапая по грязи и лужам, он, уже опоздав на урок, пришел в школу. Пройдя по ее утихающим коридорам (рои обеспокоенных учеников заползли в классы, и их бесиво продолжалось уже там), он у дверей своего кабинета встретил Цыпу. Тот обрадовался:
– А, Рулопос, здорово!
Рулон посмотрел на его глумливую харю с гнилыми зубами, росшими через один, с кривым перебитым носом и растрепанной шевелюрой. Ему показалось, что у него на голове растут рожки. «Вот он, Сатана», – подумал он.
– Ну, шо, загадаю тебе загадку, – сказал Цыпа, схватив пальцами его пуговицы. – Зачем пуговица?
– Чтоб застегивать, – промямлил Рулон.
– А вот, и нет, – сказал Цыпа, оторвав пуговицу и выбросив ее. Пуговица покатилась по школьному коридору. Он тут же взялся за вторую:
– Зачем пуговица? – повторил он свой вопрос, смотря на Рулона с гадкой улыбкой.
Руля взглянул на пуговицу, зажатую пальцами Цыпы, и вдруг сказал, сам удивляясь себе:
– За пальцами.
– Верно, дурак, – сказал он и похлопал его по щеке, – давай, сейчас ты у меня петухом будешь.
– Как это? – спросил Рулон.
– А вот, просовывай голову в дверь класса, – сказал он, приоткрыв дверь в кабинет Рулона.
Руля просунул голову, Цыпа сразу же зажал его голову дверью так, что он заверещал. Училка удивленно посмотрела на его красную перекошенную физиономию, просунувшуюся в дверь. В классе раздался дикий хохот.
– Что, запел, кочет? – усмехнулся Цыпа и снова стал сдавливать дверью шею своей жертвы.
Рулон опять заверещал и стал вырываться.
– Рулонов, ты что срываешь урок?! Немедленно зайди в класс и закрой дверь!
Тут Цыпа пинком впихнул его в класс. Руля упал и растянулся на полу. Его пиджак задрался, из-под него торчала рубашка, майка, и черные трусы выглядывали из штанов. Хохот и шум в классе стояли неописуемые. Училка стала орать, чтоб успокоить учеников. Руля встал и пошел на свое место.
– Что раскаркался? – спросила его Марианна.
– Да этмо так Сатана проявился, – ответил он.
– Это интересно, – сказала она, посмотрев на него взглядом своих больших хищных глаз. – Как это Сатана?
Руля рассказал, как он молился Сатане и затем увидел у Цыпы рожки.
– О, до чего ты додумался, нехристь, – похвалила его Марианна. – Да, теперь ты понимаешь, кто истинный Бог. Люди любят молиться доброму Боженьке, который у них на роли снабженца. Дай машину, дай квартиру, дай жену, дай детей, дай всякую хуйню. Ну, прям, друг желудка какой-то. Но Богу-то на кой о всякой дребедени думать? Он хочет людей к себе приблизить, отрыть их зеньки, мирским говном позалепленные, потому он и посылает Сатану, чтобы не погрязали в своем болоте мирской дурости. Трудно истинному Богу-то молиться, но ты сегодня помолился. Да-а, растешь, ублюдок.
– Не болтайте на уроке! – оборвала их училка.
– А мы тему обсуждаем, – отпарировала Марианна.
– Не обсуждать, а слушать нужно, – сказала училка.
Мэри подмигнула Ложкину, и он зафиндюлил в училку ручкой. Та отвлеклась от нее и переключилась на Ложкина.
– Ты это что делаешь?!
– Да это я случайно, – стал оправдываться он. – У меня стержень плохо пишет.
На следующий урок пришла баба из профориентации и стала уговаривать учеников идти батрачить на завод.
– Ебать твою мать, – сказала Марианна, – и это-то вместо партшколы или барахолки. Если что-то рекламируют или уговаривают куда-то идти – это жопа, – сказала она, подкрашивая губы помадой.
– Я, тут, одну песню Градского по профориентации слышал, – сказал Рулон и тихонько завыл:
«Только с рассветом и только с рассветом, Место работы свое покидаю, Прячусь в кустах и доходы считаю, Кольца из золота, зубы, браслеты. Тот, кого грабил, лежит неподвижно, В черном гробу вперемешку с цветами. То, что в могилу попрятали это, Он не виновен, и это я знаю. Днем избегаю я яркого света, Заступ точу для вскрывания гроба. Пусть для меня это дело не ново, Но нахожу свое счастье лишь в этом. В черную пропасть могилы ныряю, Смерть мне смеется зубами скелета. То, что с собою он взял, забираю, В мраке могилы не нужно все это».
– Да, классная песенка, – похвалила придурка Марианна. – Ну, ничего, приходи ко мне сегодня. Мы еще с тобой поговорим о Сатане и о могилах, – зловеще сказала она.
Опосля уговоров учеников повели на практику. Мэри свалила домой, а Руля еще поплелся учиться уму-разуму. Школьников запихнули в автобус и повезли на завод.
По дороге Рулон думал: «Люди молятся Богу токмо о том, чтобы удовлетворились вмонтированные в них потребности. Потребность в еде, в размножении, в покое, а также их фантазии или нелепые социальные цели: «чтоб я сдал экзамены» и т.п. Ебкорный бабай, вся эта херня как раз и уводит человека с духовного пути. Так молиться надо запретить, ибо сказано: «Не упомяни имени Господа в суе». Да, может, и не плохо пожрать, посидеть в тепле, выжить на войне, но это, ведь, еще не поможет духовно развиваться. Нужно использовать все, что дает Дьявол: голод, холод, нужду, крах фантазий, неудачи на социальном поприще для того, чтобы отрешиться от этой хуйни и устремиться душой к свету. Принять испытание гораздо трудней, чем молить, чтоб его не было. Вот, в чем истинный Бог!!!»
Тут автобус затормозил, и Рулон полетел на других, т.к. имел привычку ездить, не держась за поручни, чтоб сохранять профессиональную бдительность.
– Эй, мудила, что на ногах-то не держишься? Лучше держись, пидар! – напали на него пацаны.
Но Рулон снова встал, так и не взявшись за поручни, пытаясь сам удержать равновесие.
Вскоре они приехали на завод, и их привели в литейный цех, где всегда не хватало рабочих, т.к. он был грязным. Вокруг летала пыль, и было видно вперед токмо метров на десять. Чумазые рабочие с черными, как у чертей, лицами ползали по участку.
Это был цех-убийца, т.к. тут часто происходили несчастные случаи, и люди гибли, как мухи. Работали тут в основном зэки, которые были на «химии», а также глухонемой сброд, т.к. в цехе стоял оглушительный шум, коего они, по счастью, не слышали. Ко всему, им за их глухоту платили на 20% больше, чем простым рабочим.
Немые активно жестикулировали, разговаривая друг с другом. Их речь изобиловала матами, которые они тоже умудрялись изображать на пальцах. Некоторые жесты Рулон сразу узнал, т.к. часто видел их в школе. Пацаны по-бырому стали перенимать эти жесты, толкая друг друга в плечо и мыча, подражая глухим, показывали их друг другу.
«Да, даже глухонемые постоянно разговаривают, их ум неспокоен. Только особое сознательное усилие может помочь мне остановить ум, чтобы видеть мир реально», – подумал Рулон.
Пройдя в раздевалку, где им выделили несколько железных кабинок для одежды, пацаны переоделись и пошли работать. Мастер подвел Рулона и еще двух пацанов к большой куче песка, которую нужно было загружать в вагонетку. В чаду и пыли среди лязга и грохота Рулон приступил к работе. Однако его напарники не торопились работать. Они сидели, курили, о чем-то тузили. Руля решил, что будет лучше размяться физически, чем маяться бездельем.
Где-то через час он наполнил вагонетку песком. Вытеревшись рукавом от пота, он сел отдохнуть рядом с вагонеткой. Но ребята решили над ним подшутить, и опрокинули ее на него. Большая груда песка обрушилась на Рулонью голову, засыпав его вместе с шапкой целиком. Над ним образовался огромный курган из песка, такой большой, что отчаянно барахтающемуся бедолаге с трудом удалось высунуть из него голову и отдышаться. Парни глумливо потешались над ним. С большим трудом Рулон выбрался из кучи песка, на дне которой так и осталась лопата и ящик, на котором он сидел. Отряхнувшись и вынимая песок из карманов, высыпая его из-за шиворота, сплевывая попавший в рот, Руля подумал, что и за неделю не уберет теперь эту кучу.
«Но главное, я размялся, – подумал он, – а привязываться к результату не следует, ведь часто наша жизнь представляет собой сизифов труд. Копит ли человек богатства, рожает ли детей, строит ли дачу или коммунизм, никогда не знаешь, чем все это может закончиться. Так что главное наслаждаться самим процессом того, что ты делаешь, а не уповать на результат, который может быть и прямо противоположный ожидаемому».
– Еб твою мать, сукины дети! – раздался за его спиной вой мастера, – Хули вы перевернули-то вагонетку, мудаки!?
– Да это все он, – стали показывать пацаны на Рулона пальцем.
– Да ты че, мудозвон ёбаный, сделал-то?! Хуй мамин? – разорался мастер.
Рулон почувствовал, как эта тирада отзывается в нем дискомфортом. Мысль «я плохой» будоражила центр страдания в мозге. Руля сосредоточился на теле и постарался отключить оценку, воспринимая мир, как кот Васька. Через некоторое время ему это удалось.
Наконец, настало время обеда. Перейдя в столовую, вся братва расселась и начала хавать. Руля же, посмотрев на рацион, не нашел в нем ничего полезного. Была одна картошка да капуста, и какие-то щи. Он же ел токмо каши, т. к. иньская пища была вредна, она делала человека слабым и способствовала развитию заболеваний. За вредность в цеховской столовой выдавали молоко, и он сдуру напился его, выдув четыре литровых пакета кряду. И с раздувшимся пузом уселся отдохнуть на ящик в коридоре.
– Ну че, Рулон, нажрался? – спросил его Сурик, подсев к нему, и дал ему в под дых. От этого удара Рулон перегнулся, и все молоко вылилось у него изо рта и носа, образовав большую лужу вокруг ног. Пацаны, обступив полукругом, гадко смеялись.
– Что, молокосос, все у мамки из титьки молоко хлебаешь?
– Да этмо он не молока, а молофьи наглотался, – сказал Сурик.
Все ехидно заржали.
– Эй, хуесос, у осла что ли брал в рот? – спросил Сурик. – Знаешь, как много у осла спермы выходит, захлебнешься, – с издевкой сказал он, похлопывая Рулона по спине.
Бедолага слушал все это, наблюдая за своей реакцией обиды и подавленности, стараясь не допустить их, и вместо ентого веселиться вместе с братвой.
«Да плохо быть неразумно жадным, – подумал Рулон, – а то вот так проблюешься. Такмо и в жизни: нахапывают себе засранца-мужа, детей, дачу и надрываются! Куркули проклятые! И вот, даже себя помыслить не могут без этой дребедени, срослись с говном!»
Глядя на свой обхезаный прикид, Руля побрел в клозет привести себя в порядок. Пройдя по коридору, он по зловонному запаху без труда нашел это заведение, дверь которого еле держалась на одной петле. На полу была большая лужа мочи, везде валялась использованная бумага и окурки. Зайдя в заваленную говном кабинку, он как будто попал в мир «Плэй боя». Все стены в ней были разрисованы сексуальными сценами, матами и пошлыми стихами.
«Прямо идеальное место для мастурбации, – подумал он. – Да, теперь секс сравнили с отхожим местом. Только здесь он обрел свое место, а ведь раньше секс был молитвой, средством поклонения Богам, путем совершенствования человека. А теперь его в лучшем случае считают средством размножения пушечного мяса.
Раньше везде стояли иконы с изображениями совокупления Богов. Храмы были расписаны сексуальными сценами. Оргии были мистериями. И еще сейчас в Индии остались такие Храмы, и кое-где стоят Шивалинги, то бишь каменные фаллосы бога Шивы, коим до сих пор покланяются люди.
То же самое было и на Руси до ее крещения огнем да мечом христианскими извергами, которые опошлили все, связанное с древнерусской культурой. Великими Храмами на Руси были бани, в которых не только мылись, но и проходили божественные оргии».
Его размышления прервал пердеж в соседней кабинке. Не в силах больше выносить зловония, Руля побрел на выход, чапая прямо по лужам мочи. Снова придя в цех, он уселся возле конвейера, надеясь немного помедитировать, но не тут-то было. Пацаны, сговорившись в углу, опять решили подшутить над ним и, внезапно схватив его за ноги и за руки, бросили дрыгающегося Рулона на конвейер рядом с чугунными чушками, едущими на обжиг в печь.
– Давай, прокатись немного! – крикнул вдогонку Сурик.
Руля хотел сразу же соскочить, но не успел, т. к. конвейер завез его в закрытое пространство. Он ухватился рукой за какую-то арматуру, чтобы не ехать дальше, но следующая за ним чушка стукнула его по балде и потащила дальше. Рулон дико закричал от ужаса и, барахтаясь на конвейере, поехал дальше, подобно американским горкам, поворачивая то вправо, то влево, двигаясь то вверх, то вниз. Конвейер нес его в неизвестном направлении. Наконец появился просвет и Рулон тут же соскочил с адской дорожки, прямо перед пылающим зевом печи. Стоя с трясущимися коленями и клацающими от пережитого страха зубами, Руля еще долго, как завороженный, наблюдал, как грязные болванки заезжали в раскаленную печь, представляя, как и он вместе с ними мог попасть туда и навсегда отмучаться. Когда же после шока у него вновь восстановился внутренний диалог, он подумал, что вся наша жизнь есть вот такой адский конвейер, на который нас заталкивают родители и все общество, чтобы провести затем по всем заранее заготовленным мытарствам: школе, армии, семье, работе, могиле. И человеку приходится спиваться, закалываться или еще как-то становиться отцепененным, чтобы не катиться по этой чертовой дорожке.
«Говорят еще, что человек идет путем эволюции. Нет, все это вранье! Большинство людей деградируют в своей жизни. Они не становятся мудрей, духовней, нравственней, сильней. К старости многие становятся хуже, чем были в молодости: закостенелые, тупые, маразматичные, вечно брюзгающие, всем недовольные – они идут путем инволюции. А всю хуйню, что нагородил Дарвин можно назвать не эволюцией, а приспособлением к условиям жизни. Эволюция же в полном смысле слова – удел немногих индивидов, которые к старости становятся лучше, чем были в молодости. Все не способны сопротивляться тлетворному влиянию общества. Деградируют и отправляются в посмертии еще в более худший мир, чем наш, вращаясь в этой мясорубке до полного вырождения».
Подумав, что хватит работать, Рулон побрел мимо покрытых толстым слоем пыли конвейеров, печей и станков к раздевалке. Сняв рабочую одежду и зайдя в душ, он обнаружил, что его лицо стало полностью черным. Такими же были и руки. Кое-как отмывшись от сажи, он пошел одеваться.
У кабинки уже толкались пацаны, которые тоже закончили работу и собирались домой. Рулон оделся, но никак не мог отыскать свои брюки и в одних трусах щеголял по раздевалке. Осмотрев все, он пошел к помойке, подумав, что пацаны могли их сунуть туда. Когда он рылся в мусоре, пацаны стали глумливо смотреть в его сторону.
– Что, проголодался? – заботливо спросил Сурик.
– Нет, я штаны ищу, – ответил Руля.
– Ты что, бомжуешь, раз штаны в мусорке ищешь, тебе чё, одеть нечего? – весело спрашивал его Сурик.
Пацаны гоготали при каждом его вопросе.
– Да нет, я свои штаны ищу, – бубнил Руля.
– А, чьи-то штаны я в душевой видел, – сказал Сурик.
Рулон пошел туда и увидел свои штаны, валяющиеся мокрыми под душем. Делать нечего, и он напялил на себя мокрые портки, чувствуя от этого дискомфорт и пытаясь справиться с нахлынувшей обидой. Он вышел в коридор.
– Ты что, обоссался? – спросил его под дружный хохот ехидный Сурик.
– Да нет, они под душем были.
– Ты давай в душе больше не раздевайся, мыться нужно голым, понял? – наставлял его Сурик.
Так в мокром Руля и выперся на улицу. Пройдя мимо серых зданий цехов, где, по словам матери, должна была пройти его жизнь, он сел в транспорт и поехал к Марианне на дачу. Вспоминая завод, Руля подумал, что надо сделать все возможное, чтобы не влачить такое серое и тупое существование, которым занято большинство.
«Как? Как избежать этого? Как не быть быдлом? – мучался он неразрешимой проблемой. – Прежде всего, – подумал он, – надо убрать все, что мешает свободно и хорошо жить. Убрать все лишнее: долг перед обществом, родителями, создание семьи и рождение детей, погоню за престижем, обзаведение ненужной роскошью – все это требует много средств и сил. А если всего этого не будет, то можно как-нибудь прожить, не обременяя себя особой работой или сидя у кого-нибудь не шее. А главное, заниматься чем-то полезным и интересным – вот смысл жизни!»
Сойдя на нужной станции и бродя по лесу, он слушал птиц, смотрел на белок, скачущих с ветки на ветку и думал: «У них тут в лесу нет кризиса, нет безработицы, никто не нуждается в пенсии и повышении зарплаты. Они не думают, что царь батюшка, Ленин, Сталин, Горбачев изменяют их жизнь к лучшему, не заботясь ни о своей старости, ни о взрослых детях, им не нужно устраиваться на работу и идти на субботник. Их жизнь проста и естественна. Вот он – Эдем, из которого был изгнан Адам, когда обрел так называемый разум, который свел его с неба на землю и сделал дурнее любого зверя. Вот, какой огонек притащил Прометей от Богов людям. Так, что стало от того огня хуево, и сейчас они висят, подобно ему, на цепях, и орел их глупых мыслей клюет их печень».
В лесу было хорошо и спокойно – не то, что на заводе. Глядя на зеленые ели и березы с опавшей листвой, Рулон сказал:
– Я еще приду к тебе, лес, чтобы жить здесь, а не в этом аду, куда толкает меня мать.
Подойдя к мосту, он посмотрел на покрытую льдом реку, она, извиваясь, уходила куда-то вдаль. Воздух был чистый и прозрачный.
«Да, вот, где нужно быть, а не в душном городе, – подумал он, – где-нибудь подальше от людей, от суеты, ведь от людей одно говно, – вспомнил он бабушкину поговорку».
Пройдя по пустынным дачным улочкам, он оказался возле двухэтажного особняка Марианны, рядом с которым стояла белая «Нива». Из трубы валил дым. В окошке горел свет. Руля подошел к толстой дубовой двери и постучал условным стуком. Дверь ему открыл Санчо и провел его во внутрь.
В большой зале за круглым столом, стоящим у камина, сидела Марианна с шикарно начесанными пышными волосами, которые были опоясаны золотой ленточкой. Рядом с ней были еще две смазливые девицы. Одна с обесцвеченными, другая с каштановыми волосами, завитыми в мелкие кудри. Рядом сидели два чадоса.
– А, Рулон припиздонил, – весело встретила его хозяйка.
Самки засмеялись и стали ему подмигивать. Руля прошел и сел за стол рядом с камином.
– Ну, чем ты нас сегодня порадуешь? – спросила Мэри.
– Я тут шел по лесу, – сказал Рулон, – и, оказывается звери не обеспокоены повышением цен и инфляцией.
Все весело заржали.
– Им тут хорошо живется в лесу, они не ждут, когда им выплатят зарплату. Я тоже решил жить в лесу. Вот.
Все еще пуще стали закатываться со смеху.
– Не смейтесь, кроме шуток, я серьезно, – заявил Рулон, чем вызвал неописуемое веселье.
– Ну, молодец, хорошо нас потешил. А что ты там будешь жрать? – спросила девушка с каштановыми волосами, которую звали Эмма.
– А он с помойки будет питаться, – заявила блондинка Лера.
– Моим мусором, – добавила Мэри. – У меня много тут вкусного мусора: кожурки от бананов, апельсинов, ананасов. Все бомжи тут моим мусором питаются, под шумок.
Черная кошка Багира, вспрыгнула на стол, стала пожирать черную икру из хрустальной вазы, сверкая своими зелеными глазами.
– Что, видишь? – обратилась хозяйка к парню лет тридцати. – Ты хавалом-то меня обеспечишь? А то видишь, человек в лес собрался жить. Ему вкусный мусор нужен.
– Нэт проблэм, обэспэчим, – сказал тот. – У мэня папашка богатый. Могу целую тачку затаварить и привэзти, чего надо.
– Ну, что ж, посмотрим на тебя, – оценивающе сказала хозяйка.
– Вот только он все ругается, что я все нэудэлком росту.
– А ты его воспитуй, скажи мол, батяня, радуйся, что я еще не колюсь, он и успокоится.
– Да, родичей надо воспитывать, – сказала Эмма. – Я, вот, с 14 лет начала с мужиками крутить. А мать мне, мол, ебаться нельзя, ты еще не выросла. А я ей: «Не твое дело». И не стала дома ночевать. Тогда она говорит: «Ты лучше сюда мужиков приводи, а то тебя все дома нет – я волнуюся».
«Ах ты сука, ах ты блядь, Ты кому дала ебать?
– сказала Лера, –
Не твое мамаша дело, Не твоя пизда терпела, Не твой черный чемодан, Кому хочу, тому и дам.
Пусть лучше меня всем обеспечат, – продолжила она, – а потом будут учить, когда, и с кем, и как пороться».
– Мои тоже возгудали, а я жить шикарно хочу. Мне их мораль до фени, я с 15 лет уже с богатыми и знатными мужиками жила. Тоже пришлось родню воспитывать в духе перестройки. Свою судьбу нужно отстаивать, а то сделают из тебя рабу, живую куклу. А вот накось, выкуси! – сказала она, показывая кукиш.
– Что ты нам скажешь на это, Руля? – спросила хозяйка.
– Я то? – откликнулся он и, сложив пальцы в фигуру, сказал. – Это тантрический символ. Большой палец означает фаллос, а указательный и средний образуют женский половой орган. Так, что кукиш – это знак ебли.
Все опять покатились от хохота.
– Да, если у нас родители не такие, как у Вадима и Валерия, – сказала Марианна с намеком посмотрев на второго чадоса, – то,
значит, пусть не мешают нам жить так, как нам хочется. Мы не нанимались им, чтобы соответствовать их тупым мечтам. Кашу им
в старости жевать не собираемся. Что скажешь, Руля?
– Мы не рабы, рабы не мы! – сказал он.
Все расхохотались.
– Меня, вот, мать в школу заставляет ходить и говорит, что я должен работать на заводе. А вот, хрен ей с маком, хватит, что в детстве я у нее холуем был. Хоть теперь я стану свободным от ее тупого влияния.
– Она же тебе добра желает, – с глумливой усмешкой сказала хозяйка.
– Ее добром моя дорога в ад вымощена, – сказал Рулон.
Самки весело захлопали в ладоши.
– Мать мне все пиздела, мол, не красься – это старит, – сказала Эмма, – не одевайся эротично – это некрасиво. А я знаю, зачем: она хотела меня в золушках держать. Потому что в золушках я никому не нужна, и она может меня эксплуатировать до седых волос. Но я не стала слушать ее бред. Стала краситься, одеваться, и тут же ко мне чуханы стали клеиться. Она мне, мол, первый встречный – принц, а я ей: «Пошла в жопу», и стала сама искать тех, кто покруче, да побогаче. А Ваня-тракторист мне нахрен нужен? Она мне, мол, семью заводи. А это мне до фени. Я то с одним, то с другим, а сама свободна, как птица в полете. Не хочу ни с кем находиться, иначе из любовницы превращусь в домохозяйку, как моя мать. Пошло это все к черту, – разошлась Эмма, не давая вставить лишнее слово никому. – Она мне, мол, учиться надо, а то как ты на жизнь заработаешь. А я ей: «Не пизди, ты-то много что ли заработала, дура». Она: «Тебе пора уже детей рожать, а то потом не сможешь в старости, одна останешься». А я ей: «Пошла ты нахуй, я жить хочу для себя, а не для кого-то. Я тебе не свиноматка, а ты хоть меня и родила, сука, все равно в старости подыхать будешь».
Самки гадко расхохотались.
– Руля, ты не споешь нам что-нибудь для настройки на ночь?
– Это можно, – сказал тот и завыл. Марианна взяла гитару и стала аккомпанировать ему.
«Двери поплотней на засовы закройте, Колокол старый в полночь пробил. Вновь на дороге поступь глухая, В мир из могилы вышел вампир»,
– пел Рулон страшным скрипучим голосом.
«Путник заблудший в страхе бежит, Но спасения нет. Ужаса крик над равниной летит, Вурдалак чует след. И твоя кровь потечет, как водица, Под зубами его. Будем кричать мы, будем молиться – Не спасет ничего. Потускневший блеск волос, Когти желтые, как воск. Вышел в ночь вампир, Чтобы пить людскую кровь. Чует – близко, уж он за стеной, Во мраке. Застывает в жилах кровь В леденящем страхе».
Самки вскочили и стали кружиться по комнате, скаля зубы и выставляя свои длинные ногти.
– Ну, что, хорошая колыбельная на ночь? – спросила Марианна. – Ну, а теперь давайте по каютам, а я в баньке попарюсь, – сказала она, сладко потягиваясь. – Санчо, баньку-то истопил? – спросила она.
– Истопил, – ответил он.
Две самки, она, Санчо и Рулон направились к бане. На улице было темно и холодно. В небе ярко светила луна. Множество разноцветных звезд шептали о бесконечности миров.
– Ну, вот он – храм прадеда нашего Сварога, – сказала Марианна, кланяясь бане.
Все тоже поклонились, а затем зашли в большой предбанник, в котором стоял идол Сварога – голова и на три части разделенное туловище.
– Вот он, Сварог, – сказала Мэри, указав на голову. – А вот три его мира: Явь, Навь и Правь, – указала она на туловище. – Ты у нас Сварог, значит, – добавила она, посмотрев на Рулона, – а мы – твои миры. Лера – верхний мир Прави, я – мир земной Яви, и Эмма – подземный мир прошлого – Навь. Будем же достигать Ирия – блаженства рая, соединяя три мира времени: будущее, настоящее и прошлое в вечности.
С этими словами они встали на колени, поклонились Сварогу и затем стали раздеваться.
– Сними одежду, – сказала Эмма, – и неизвестно, кто ты такой: поп, генерал или босяк.
– Остаются только существенные различия, – сказала Лера, лаская свою грудь.
– Вот суть предбанника – чтоб каждый сбросил свою личину, – добавила Мэри.
Затем они зашли в следующее помещение с большим бассейном, а затем и в парилку, где было жарко натоплено. Облившись горячей водой, они встали в центре бани.
– Ну, что, Сварог, любуйся, что ты сотворил, – сказала Мэри, уже немного распарившись и смыв с себя мирские эманации.
Рулон сел в позу лотоса, и самки стали кружиться вокруг него против часовой стрелки и танцевать эротический танец, лаская руками свои тела, облизываясь, стреляя глазками и направляя на него свою сексуальную энергию. Вскоре хрен у Рулона стал набухать от прилива страсти и встал торчком.
– И увидел Бог, что это хорошо, – сказала Марианна, сексуально облизнувшись и плеснув воды на горячие камни, дала Рулону знак, чтобы он встал.
Он поднялся. В бане воцарился густой туман от пара. Самки встали на колени и стали ласкать его ноги, целуя их и облизывая языками, но не трогая его член. С трех сторон они ласкали его, поднимаясь все выше от самых стоп до головы. Они терлись о него своими телами, прижимались ногами, а руками гладили его тело. Все пришли в сильное возбуждение. Рулон начал глубоко дышать и мацать самок, но не касаясь их кунок. Самки издавали томные стоны и, сладостно закрыв глаза, запрокидывали головы, кусая свои губы от наслаждения.
– Вот он рай, Ирий, – подумал Рулон и уж начал трястись от возбуждения. Стоять на ногах становилось трудно.
– Ну, что, чуешь тело своего блаженства? – сказала Мэри, поддав еще пара, плеснув водой на камни.
Рулон действительно стал ощущать помимо физического тела еще нечто, какой-то сгусток энергии вокруг него, накаченный флюидами самок. Мэри дала знак, и Рулон лег на пол на спину, а самки продолжали его ласкать уже лежа, но опять не касаясь его хрена. От возбуждения они уже содрогались и издавали сладостные вздохи и стоны.
Рулон весь дрожал, бурно дыша и направляя сансу, скопившуюся в члене, во все свое тело, особливо в голову. От возбуждения и жара его сознание стало затуманиваться, и он погрузился в какое-то марево. Может, это было еще и потому, что в бане сильно пахло коноплей, и ее испарения действовали в бане, как в большом ведьменском колгане.
Тут Марианна легла на него, не задевая его члена. Эмма легла слева, а Лера справа. Так они замерли, погружаясь все больше в призрачное марево. Наконец, Рулон совсем отключился и внезапно увидел, что он стоит среди бани. Он был в Сварожьем теле, т.к. его физическое тело лежало на полу, прикрытое телами самок. И вдруг он обнаружил, что хотя физические тела самок лежали рядом с его телом, но они стояли перед ним в других, более светлых и туманных телах.
– Ну, что, понял, что ты не только мешок с костями? – сказала Мэри и встала сзади него.
Эмма стала слева к нему, а Лера справа. Рулон сложил руки внизу живота. Марианна обхватила его руками в области груди, а самки взяли за руки. Внезапно, он почувствовал, что они стали чем-то единым и что их куда-то тянет вверх. В углу мелькнула фигура какого-то маленького лохматого старичка.
«Это – Банник, дух бани», – только успел подумать Рулон и тут же вылетел в трубу, паря вместе с самками в ночном небе.
Они летели в межзвездном пространстве, но мир вокруг них был как будто не тот. Месяц был живым, он, казалось, смотрел на них. Река ожила, и из-подо льда выглядывал водяной – дед с бородой из тины, с телом, покрытым рыбьей чешуей, и смотрел на них. Каждое дерево было живым. И в лесу стоял, возвышаясь над деревьями, леший – страшный мужик в козьей шкуре, весь в еловых ветках, с всклоченной бородой и волосами.
Они прилетели и опустились на старое деревенское кладбище. Здесь у входа в царство Нави – Морены, на свежих могилах стояли туманные привидения. Было темно, только свет полной луны освещал множество крестов и оградок этого древнего кладбища, которым продолжали пользоваться до настоящего времени местные жители.
«Это тела покойников – упырей», – подумалось Рулону. Увидев посетителей, упыри медленно двинулись им на встречу. Они стали окружать их плотным кольцом. Через могильные плиты им открывался нижний мир Нави – царство Мора и Морены. Мир, где жили предки, куда уходило все, что отбыло свой век, в мире Яви. Оттуда веяло холодом и страхом. Казалось бы, что их сила начинает утекать туда. На них стало нахлынывать состояние ностальгии по чему-то прошлому и давно уже позабытому. Чтоб не попасть под эти чары, они вновь воспарили в небо подальше от кладбища.
Так человек, думая о прошлом может полностью обесточиться, и тогда Мор с Мореной овладеют этим человеком. Очень часто из мира Нави в сновидении являются души умерших людей. Они тоже вызывают ностальгию и высасывают жизненную силу из тех, кто еще находится в мире Яви. И тогда смерть уже не за горами.
Внезапно Рулон снова очутился в бане. Он очнулся, лежа на полу, чувствуя шероховатость половых досок своей спиной. Стало прохладно. Из щелей проникал холодный воздух. Марианна уже встала и плеснула на него горячей воды так, что он вскрикнул оттого, что немного ошпарился.
– Что развалился? Вставай! – сказала она.
Руля встал. Тело было тяжелым. Все пошли в соседнюю комнату и нырнули в холодный бассейн. Ледяная вода быстро привела его в чувство. Уже более бодрым он вылез оттуда.
Рул и самки оделись и пошли в дом. На дворе было холодно и темно. Только звезды да месяц за облаками освещали дорогу. Луна уже переместилась на небе и светила с другой стороны тропинки. Санчо пробежал вперед и услужливо открыл дверь.
– А где дурачье? – спросила Марианна о двух чадосах.
– Да уж похрапывают в одиночку, – сказал Санчо.
– Ну, вот, так-то лучше, посмотрел – заплати, – сказала Марианна.
– За просмотр деньги берут, – самки засмеялись.
– Ну, что, Сварог, будешь спать с нами? Ведь ты должен познать свои три мира, хороши ли они? – заигрывая, спросила Марианна.
Рулон недоуменно посмотрел на нее.
– Что, испугался? Творец! – съязвила она. – Сотворил, теперь и расхлебывай.
Самки забалдели. Они зашли в спальню Марианны, в которой стояла огромная кровать, покрытая шкурой горного барса. Над кроватью на стенах из инкрустированного дерева висело чучело филина, на другой стене – рога лося, пол был устлан шикарным ковром.
– Ну, что? Располагайся.
После происшедшего Рулон утомился, но в нем все еще вибрировала неспокойная сила, и хер стоял колом. Он разделся и лег на кровать на спину. Сверху на него села обнаженная Марианна.
– Ты знаешь, что мы будем спать, а не трахаться?
Рулон понимающе кивнул. Она взяла его фаллос и, положив себе между ног, легла на него, обняв, словно мягкий матрас, положила голову ему на грудь. Эмма легла слева, а Лера прижалась к нему справа. Рулон продолжал чувствовать их женскую энергию, коя окутывала его существо. Возбуждающие вибрации струились по его телу. Его хер беспокоился. Ему хотелось оттрахать всех самок подряд.
– Ну, что разбесился? Не ерзай, – жестко оборвала Марианна его гнилые мечты.
– Да это не я, это он. У него своя голова есть.
– А кто же ты, сука? Что твое?
– Я – головка от хуя.
– Переведи внимание из маленькой в свою большую залупу, – сказала она, постучав его по репе. – Понял?
– Да, я постараюсь, – промямлил Рулон и сосредоточился в межбровье.
Кое-как ему удалось уснуть. Провалившись в сон, он обнаружил себя средь облаков. Сверкали молнии и грохотал гром. Это был верхний мир Перуна. Он почувствовал себя разделенным как бы на три части. Справа была Правь – место силы и разума, откуда к нему приходило добро, слева была Навь – место слабостей и эмоций, отсюда приходило зло, то, что забирало ее силу, а по середине была Явь – мир, соединяющий оба другие мира. Его тело стало разделяться, разваливаться на три куска, и он стал тремя существами. Внезапно все они очутились на земле, возле большого камня, от которого отходили три дороги, и каждое существо пошло по своей.
«Но кто я, где же я?» – беспокойно подумал Рулон, не находя себя.
Тут он проснулся оттого, что ехал по кровати, и скоро грохнулся с нее под дружный смех самок. Это они подтащили его за ноги и сбросили с ложа.
– Вставай, выродок! – скомандовала Марианна.
Близился рассвет, и они пошли к проруби на омовение. За ночь выпал первый снег, и все вокруг было белым: дачные домики, деревья, кусты и дорога. Снег скрипел под ногами. Дойдя до реки, они быстро разделись и по очереди окунулись в прорубь, сделанную Санчо. Холодная вода обжигала тело, вселяя в него бодрость. Быстро одевшись и застегивая пуговицы коченеющими пальцами, они приготовились встречать рассвет. Вскоре первые лучи Ярилы появились на горизонте. Все подняли руки и впитывали в себя его силу, до тех пор, пока не показался его диск. При виде Бога они сделали вдох, выдох и поклон, касаясь руками земли. Новый день начинался на земле, а с ним и новая жизнь. С берега они пошли обратно домой. Марианна шла впереди. И хотя она была младше своих подружек, коим было уже за двадцать, она была несомненным лидером среди них.
– Что, спят долбоебы? – спросила она Санчо.
– Да, спят, – ответил он.
– А что они еще могут делать? Так и проспят всю жизнь, свиньи! Ну, а тебя мы разбудим, чтобы ты не был такой же свиньей, как они, – сказала Марианна, обращаясь к Рулону. – Если ты не научишься просыпаться сам, то навсегда останешься хряком.
Рулон вытянул вперед рыло и начал хрюкать.