Проталкиваясь сквозь толпу людей, Рулон протиснулся к дверям электрички. Мужики с лопатами и тяпками, бабки с корзинками и другая шушера лезла в двери переполненного вагона. Весело заревев, Руля тоже полез туда вместе с остальным людским стадом. Затесавшись в тамбур, он встал, прижатый человеческой массой. Вагон был переполнен. В такой духоте и давке предстояло ехать ещё два часа, и Рулон решил помедитировать. Он закрыл глаза. Качание вагона, толкотня не давали заснуть, поддерживая медитацию, и, учась отрешенности в этой ситуации, постепенно Рулон стал воспринимать все происходящее, как бесплатный массаж. Однако многие люди не были отрешены. Они воспринимали все слишком серьезно и трагично, не используя ситуацию для духовного роста. Их серые бессмысленные лица выражали недовольство. Рулона в детстве окружали подобные лица, и он помнил, как даже ему – маленькому ребенку было скучно и тяжело в их обществе. Ему стало страшно, что он мог быть одним из них и вести тупое беспросветное существование. Но теперь в нем есть Истина, и его жизнь стала наполняться новым удивительным смыслом.

Его размышления прервали продирающиеся через толпу контролёры. Билета у Рулона не было. Ему пришлось проявлять скоморошество, чтобы выкрутиться из этой ситуации. «Если не удастся выскочить и перебежать в другой вагон, то прикинусь дураком», – подумал он. На остановке дверь открылась, и он, с трудом протиснувшись в нее, бросился к другому вагону, но там все было забито. Он только успел ухватиться за поручень, когда поезд стал отъезжать. Повиснув на подножке, он в такой неудобной позе поехал дальше. Ему было трудно забыться и отвлечься мечтаниями. Поэтому неудобство так же помогало его медитации. Давка была такой сильной, что на очередном повороте его чуть было не вытолкнули под откос. Он чудом удержался, повиснув на поручне. После этого ему припомнилась «Варфоломеевская» ночь в колхозе.

***

Когда они приехали туда всем классом, их разместили в клубе, наставив в какой-то зал койки. Везде была грязь и мусор. Днем они ходили за картофелеуборочным комбайном и подбирали за ним картошку. Хотя было сыро и холодно и иногда моросил мелкий дождь, физическая работа на воздухе была куда полезнее бессмысленного просиживания штанов за партой. Вечером парни достали водку и собрались в зале с койками, куря и травя байки. Чтобы не нюхать дым, Рулон вышел на улицу. Погуляв по полям, он зашел в пахнущий говном деревянный сортир и чуть не провалился в дырку, наступив на сгнившую, с треском сломавшуюся под его ногой доску. За дверью раздался какой-то шорох и грубый хохот. Рулон хотел выйти, но дверь не поддавалась. Кто-то подпер её снаружи. Рулон стал вырываться, сильнее надавливая плечом на дверь, но рухнул вместе с повалившимся сортиром на землю под дружный хохот пацанов, подстроивших ему эту проказу. Выбравшись из-под досок Руля пошёл в казарму и хотел спать, но пацаны галдели, курили, бухали так, что уснуть было трудно. Все-таки, поворочавшись, он задремал, но скоро проснулся, т.к. ему стало щипать глаза. Очнувшись он обнаружил, что его рожа вымазана в зубной пасте. Под глумливые крики и улюлюканье он пошел мыться, решив, что будет более бдительным и не даст, что бы с ним что-то сделали. Вернувшись и улегшись на кровать, он стал засыпать, но никак не мог уснуть, сохраняя бдительность. Пока он так мучился, одного уснувшего парня вынесли вместе с койкой в хлев и оставили там спать вместе с коровами. Вскоре Рулон опять уснул и очнулся от резкой боли в ноге. Он стал ей непроизвольно дрыгать, пока не понял, что ему вставили между пальцев бумагу и подожгли её. Пацаны весело смеялись, глядя как он упорно дрыгает лапой. Дотянувшись до ноги, Рулон затушил огонь, но нога уже успела обгореть, и на ней вздулся большой волдырь. Он стал обижаться и жалеть себя, но потом настроился на Бога и стал молиться. «Да будет воля твоя! Да будет воля твоя…», – повторял он, беззвучно плача от религиозного умиления, понимая как трудно быть тупой неосознанной машиной. «…Да будет воля твоя…», – говорил он. И все больше открывался, чтобы принять жизнь такой, какая она есть, понять, зачем он здесь находится и как ему придти к Богу, обрести Бога в себе, быть в Боге. «Да будет воля твоя!» – это самая высшая из всех молитв, которую знал и повторял Рулон, когда было трудно понять и принять, почему все в жизни так, как оно есть.

В казарму завалил в дрезину пьяный бугай Дмитриенко из параллельного класса, остававшийся уже на третий год в одном классе. С криком: «Подъём!» он стал переворачивать все койки. Рулон с одеялом и подушкой оказался на полу. Поскольку Дмитриенко переворачивал койки у многих, принять эту ситуацию было легче. Поднявшись с пола, Руля увидел, как он поднимает койку на которой лежал Гена. Он поднимал её так, что ещё немного и Гена бы оказался вверх ногами и встал бы на голову. Гена терпеливо лежал, как йог, думая, что Дмитриенко опустит его обратно, но он не опустил, а перевернул кровать. Гена упал, а на него посыпались разъединившиеся части кровати и постельное бельё. Матерясь, он вскочил и запустил спинкой кровати в убегавшего Дмитриенко, но не попал. Спинка ударила в косяк двери.

Неизвестно, сколько бы длились дурачества Дмитриенко, если бы не пришли местные на разборки с городскими. Они стали бить стёкла и выкрикивать ругательства, вызывая обитателей клуба на бой. Теперь Рулон уже сам спрятался под кровать, оборудовав там себе ночлежку. Стоял шум и гам. Кому-то били морду. И только минут через двадцать, когда вмешались взрослые, буза закончилась.

На утро Рулон закосил под больного и поехал из колхоза домой, размышляя, что хоть он и молился: «Да будет воля твоя!..», – и принял ситуацию, он не должен в то же время оставаться пассивным рабом обстоятельств. Принятие жизни такой, какая она есть, должно быть внутреннее, но внешне мы должны действовать так, чтобы выжить и победить обстоятельства, сковывающие нас. Но действовать мы должны без обиды и самосожаления, а в отрешенном, и в то же время решительном состоянии, хладнокровно, понимая, что мир нам не изменить, но мы можем изменить свое место в нем. И молитва поможет нам найти лучший выход из ситуации. Ведь она позволяет посмотреть на себя и жизнь объективно, без ложного взгляда на обстоятельства, порожденного страхом, обидой, самосожалением и прочими глупостями и аффектами эмоционального центра.

***

Вывалившись из вагона за две станции до нужного места, Рулон решил пройтись пешком. «Так-то оно будет полезнее, – подумал он. – Мыши по сорок минут ждут транспорт, что бы доехать одну остановку, вместо того, чтобы пройтись. А потом болеют всю жизнь, работают на таблетки». Размышляя так, он дошел до моста через реку. Место было красивое, и он остановился немного помедитировать.

Была осень, и желтые листья падали с деревьев в воду, которая подхватывала их и несла дальше, устремляя по своему потоку. «Вот так и жизнь человека, – подумал Рулон, – как этот лист в реке. Плывет себе и не знает, что ждёт его. Где-то стремнина, где-то водоворот, а где и тихий омут. Но, когда смотришь сверху на реку, то заранее видно, где, когда и что будет. Но лист не видит этого, думая, что, то, что есть, будет всегда. Но вот уже новый поворот реки и ничего от прошлого не остается. Охапки листьев попали в запруду, сделанную палками, случайно упавшими сюда с берега. Они могут так и сгнить здесь». Это напомнило Рулону семейку. «Что же делать бедному листу, чтобы он смог плыть по-своему?», – подумал Рулон, наблюдая, как вода стремительно уносит их в невозвратную даль. «Он должен прилагать усилие. Не плыть просто по течению. Ему необходимо преодолеть поток. Но преодолеть его нам мешает дискомфорт. Всегда, когда мы хотим изменить себя или обстоятельства, мы сталкиваемся с тем, что это приносит нам много дискомфорта, страдания. И, если не преодолеть его, то так ничего ты и не изменишь», – Рулон посмотрел на холодную осеннюю реку, на мост висящий над ней вдалеке и решил: «Возьму и переплыву реку, не пойду по мосту. С этого я начну преодолевать себя, свой дискомфорт. Не буду больше безвольной овцой, начну работать над собой».

Он разделся, скрутил вещи в один узел и вошел в ледяную воду. Было уже холодно, и он, поёживаясь, стал заходить глубже, взяв вещи в одну руку и держа их над головой, он поплыл к другому берегу. От холода все его тело начало ломить. Но он всё плыл и плыл, стиснув зубы от напряжения создаваемого холодом. Его тело уже начинало сводить судорогой, когда он добрался-таки до берега. Весь дрожа, он вышел из воды и, одевая одежду прямо на мокрое тело, поплёлся на дачу к Марианне, снова вспоминая «Варфоломеевскую ночь» в колхозе, из которого он только что вырвался.

***

Вечером в прокуренной казарме пацаны стали резаться в карты прямо на одеяле, под которым спал Сурик.

– Я, что вам зелёное сукно? – сказал он и встал.

Магнитофон орал блатные мелодии. Дмитриенко снял со стены портрет Ленина и стал молиться на него под общий хохот пацанов. А потом взял его и охуярил на голову Сурику. Разорвавшийся по середине портрет повис на его шее, как воротник. Сурик разозлился, но связываться с Дмитриенко не стал, а отбросил портрет в сторону.

Рулон подумал, что коммунизм тоже религия. Есть в ней святая троица: Маркс, Энгельс, Ленин. Есть и свой талмуд – диалектический материализм, в котором не меньше догм, чем в любом священном писании. Вместо рая есть коммунистическая утопия. Вместо молитвы – Гимн СССР. Как ни крути, как ни называй, а человек так устроен, что он не может жить без веры, без религии. Будь она хоть атеизмом, сделают из него ту же самую религию. Но тупая догма и надежда, что Ленин, Сталин или еще кто-то что-то изменит, абсурдна. В голову еще пришла строка из песни: «…и никто не даст нам избавленья: ни бог, ни царь и не герой…». «Добьемся мы освобожденья от уз сансары, – добавил он, – своею собственной рукой. Но конечно, не освобожденья мошонки от спермы».

Подумал обо всем этом Рулон и засмеялся сам себе. Сурик посмотрел на него и покрутил рукой у виска.

– Смех без причины – признак дурачины, – сказал одноклассник Рулону.

***

Трясясь от холода, Рулон подвалил к двухэтажному особняку, который был дачей Марианны. У ограды, примяв траву, стояла черная «Волга». Видимо какой-то хахаль уже довез ее до дачи. Зайдя в калитку, он увидел Марианну, которая сидела в кресле-качалке, любуясь осенними цветами.

– А, приперся, колхозник. Что всю картошку вырыл? – приветствовала его приход она. – Что весь трясешься?

– Да я в реке искупался, – промямлил Рулон.

– Себя от холода страхуя, в кабак зашли четыре хуя, – рассмеялась она.

– Я побеждал судьбу, – объяснил ей Рулон свое купание и рассказал Марианне все, что он понял.

– Опездол, – похвалила его Марианна, – ну ты и дурак. По мосту или по воде, но ты примотался сюда. Вот если бы ты смог не придти – это было бы уже лучше. А если бы ты решил не общаться со мной, тогда бы ты победил судьбу. Ну, что ты сможешь без меня, милый?

– Я? – опешил Рулон и сразу ощутил, как трудно было бы ему даже представить, что он мог не придти сегодня, а оставить Марианну он совсем был не способен.

– Ну, что, червяк? Понял, как ты ничтожен, как безволен, – пренебрежительно бросила она. – Хоть плыви, хоть летай – все равно никуда ты не денешься. Ну ничего, скоро я изменю твою судьбу. Я сама отброшу тебя, как комок грязи с башмаков, – сказала она с дьявольской улыбкой.

– Ой не надо. Только не это, – заскулил Рулон.

– Ты же хочешь изменить судьбу? – с деланным удивлением Марианна посмотрела на него. Вот дай руку. Смотри, вот она река судьбы, – указала она на его линию жизни. – А вот я, – указала она на линию, идущую параллельно линии жизни. – А вот видишь, моя сопутствующая линия кончается. Значит скоро мы расстанемся.

– О нет, – взмолился Рулон и, упав на колени, обнял ее стройные ножки.

– Да. До изменения судьбы тебе, как до Пекина раком. Что же, ты, ебосос, не борешься с дискомфортом? Вот какой дискомфорт нужно преодолевать – психологический. Понял?

– Да, – прошамкал Руля, осознавая, как это непросто сделать.

– Ты не листок, ты ошметок коровьего навоза, плывущий в воде. Судьба, карма – это твой характер. Только, когда ты изменишь свой характер, ты изменишь себя.

Ветер сдувал желтые листья с деревьев. Кружась, они падали на землю. «Я такой же безвольный лист, несомый ветром чувств и мыслей», – подумал Руля. Потом он вспомнил, как Солома говорил ему: «Нет рогов – набивать будем. Есть рога – сбивать будем». Так вот и в эзотерической работе. Нужно всегда действовать против своего характера, проявляя те качества, которых нет, и, не давая бесконтрольно проявляться тем, которые уже есть. Если есть упрямство, нужно быть покладистым, а если ты покладист, то учись проявлять характер.

– Ну, хватит зависать. Тут ко мне Владимир Алексеич приехал на ночь, – с ударением заявила она. – Он притащил мне косую. Давай-ка и ты не ударь в грязь лицом. Пойдем наберем для меня подарков.

Наставница завела Рулона за пристройку и дала заранее подготовленный чемодан, набитый барахлом для подарков.

– А вот тебе деньги, – протянула она ему тугую пачку червонцев. – Тоже подаришь их мне.

Скоморох понял.

– Да. Я буду подыгрывать тебе, – сказал он.

– Учись проявляться творчески, – подмигнула ему подружка. – Да, и еще, пока я буду охмурять его, пиздани про что-нибудь умное, чтобы время с пользой шло. Просекаешь?

Рулон утвердительно закивал головой.

– Пока сиди тут. Тебя позовет Санчо в нужный момент.

Рулон уселся на ведро и стал готовиться к представлению. Он вспомнил основные принципы скоморошества, которые ему дала Мэри. Он отстранился от того, что называл собой, чтобы ощутить себя свидетелем и стал наблюдать за тем, какие маски его личности в нем есть. Их было много: трусливый школьный чадос и философ, ленивая свинья и подвижник, хуёвый сын и проказливый внук. Всё это были его части. Но он не был ими. Он был их свидетелем. Теперь же нужны были маски афериста, прикидывающегося простаком. Нужно выявить в себе как можно больше масок. Научиться их создавать и в то же время быть вне их. Быть свидетелем.

Его размышления прервал Санчо. Он зашел весь разукрашенный косметикой, как папуас.

– Что с тобой? – удивленно спросил Рулон.

– Это меня подружки Марианны делали девочкой, – сказал он.

Рулон расхохотался. Но тут же состроив серьезную рожу, пошел на дело. В большой комнате с камином вокруг круглого стола сидела Марианна с подружками, мужик, лет сорока и какой-то парень, лет двадцати. Рулон раскланялся в поздравлениях и преподнес Марианне все то, что было в чемодане и целую кучу денег. Владимир Алексеич, уже слегка поддатый, искренне удивился. Откуда у такого молокососа такие подарки? Он чувствовал себя не совсем удобно. Видимо Филя, так звали двадцатилетнего парня, тоже что-то притаранил перед приходом Рулона. Марианна тут же отвлекла его новой рюмкой коньяка, которую поднесла им. Рулон краем глаза заметил, как она наливала зелье в рюмки из разных бутылок. Наверняка у Марианны в рюмке был просто сок, т.к. она не стала бы пить так много.

Рулон сел за стол. Ему тоже что-то налили. Это оказалось какое-то слабое домашнее вино. Марианна подмигнула ему и занялась ухаживанием за Алексеичем, заботясь, чтоб он упился в усмерть.

Руля не теряя времени начал балаболить о молитве «Отче наш»:

– Вы знаете, что Евангелие все переврали, даже молитву «Отче наш».

Филя слушал Рулона с глупой рожей, Санчо – безразлично, постоянно поглядывая на Марианну, самки – с недовольством, мол, мог бы выбрать тему посмешнее. Марианна вообще не смотрела на него. Но он знал, что она его внимательно слушает.

– Теперь я расскажу вам, как надо читать молитву «Отче наш». Во-первых, не Отче наш иже еси на Небеси. Не только на небе живет Бог. Он во всем и в каждом, поэтому первая фраза: «Отче наш, живущий во всем». Вместо «Да светится имя твое», – распинался Рулон, – нужно молиться: «Свет – имя твое».

– Какая хуй разница в этих фразах, – спросила Эмма, поправляя свои каштановые волосы.

– А разница в том, – продолжал Рулон, – что это не свет электрической лампочки, а свет сознания, который мы должны проявить в себе. «Да будет воля твоя. Да придет Царствие Твое, яко на Небеси, так и на Земли». Эти фразы правильные. А вот фраза «Хлеб наш насущный дашь ты нам днесь» не верна. Без хлеба мы можем прожить, и сорок дней поголодать полезно.

При этой фразе самки усмехнулись. Филя стал жевать накрошенный салат.

– А вот без духовной пищи, без благодати Божьей не годится нам жить на Земле и единого дня, – как ни в чем не бывало продолжал юный подвижник. – Так что не хлеб наш насущный, а хлеб наш сверхсущный, – сказал он, подняв вверх указательный палец. – И остави нам долги наши, яко же мы оставляем должникам нашим. И не введи нас во искушение, но избави нас от лукавого. Это – верные фразы.

– А что такое лукавый? – бессмысленно спросил Филя, лишь бы показаться умным.

– Лукавый – это наше болезненное воображение. А искушение – это наши инстинкты, чувства. Они связаны с воображением. Направляют его тупые фантазии.

– А-а, – промямлил Филя.

– Ибо твое есть и Царство, и Сила, и Слава. Аминь.

Алексеич что-то пьяно буровил, похваляясь Марианне своими подвигами, обещая что подарит ей свою «Волгу» и увезет с собой на юг. Она с деланным восхищением глядела на него и поддерживала пьяную беседу.

Рулон продолжал свои поучения.

– Но тупо повторять молитву – этого не достаточно. Вы должны глубоко переживать каждую ее фразу, тогда она будет настоящей. «Отче наш живущий во всем…» – вы должны ощутить, что Бог во всем. И в ваших врагах, и в камнях, и в вас самих. «Свет – имя твое» – при этом вы должны стать осознаны, отстраниться от своего ума, чувств и тела. Отрешенно смотреть на них со стороны.

Эмма снова налила коньяк и сок в рюмки. Что-то подсыпала в коньяк и подала Алексеичу.

– Да будет воля твоя, да придет Царствие Твое, как на Небеси, т.е. на верхних чакрах, – пояснил Рулон, – так и на Земли, т.е. в нижних чакрах.

После последней рюмки, ловко выпитой на брудершафт, Марианна стала приглашать гостя в спальню. Еле держась на ногах, он поплелся туда.

– Я скоро буду, дорогой, – ласково сказала хозяйка и удалилась в соседнюю комнату.

Через пять минут она вышла и сказала Эмме: «Иди и посмотри, что там и как», – кивнув в сторону спальни. «Если что – ублажи его».

Эмма хитро улыбнулась и направилась туда. Через некоторое время она пришла.

– Ублажать не пришлось. Он уже храпит, – весело сказала она. – Гандоны разложила, штаны сняла, пусть теперь в сновидении трахается.

Филя стал гундеть, как он ждал встречи с Марианной целый месяц. Как копил деньги, выклянчивал у родителей, как с надеждой бежал на каждый телефонный звонок. А однажды даже долбанулся об косяк головой от глупой радости, услышав очередной звонок.

– Ну будет. Заладил, – оборвала его хозяйка. – Смотри, больше не позову, если будешь канючить.

Филя затих.

– Ну, что увидел меня? А теперь иди спать. Я устала, – сказала она сладко потягиваясь.

Санчо встал и проводил Филю в его комнату.

– Это, что ли и есть твой Рулон? – спросила Марианну Лера – красивая блондинка с голубыми глазами и стройной фигуркой.

– Да это он, – с усмешкой произнесла Марианна. – Теперь он будет нашим Лелем.

Руля недоуменно посмотрел на хозяйку и спросил, что ему нужно будет делать, играть на дудке?

Все весело расхохотались.

– На дудке, но только на другой, – сострила Марианна.

– Снимай штаны. Познакомимся, – предложила ему Неля – поджарая брюнетка с активной мимикой, одетая в голубое газовое платье.

Все три подружки Марианны были молоды, но в них чувствовалась зрелость и сильная энергия. Видимо, как и хозяйка, они смотрели на жизнь без иллюзий. И по-видимому были людьми древней профессии, а может быть актрисами или аферистками.

– Ну, Лель, что-нибудь спой нам, – попросила Лера.

– Если только вы подыграете, – сказал Руля и забазлал свою любимую песню.

Марианна взяла гитару и подыграла ему. Подражая пьяному отцу, он затянул:

«Постой паровоз,
Не стучите колеса.
Учитель, нажми на тормоза.
В Ашрам я свой родный,
Больной и голодный,
Спешу показаться на глаза».

Услышав такую песню, все засмеялись. Лель продолжал:

«Встречай меня, Гуру,
Хуевого сына.
Твой сын не такой, как был вчера.
Меня засосала семейная трясина,
И жизнь моя – мамкина игра».

Уже совсем войдя в роль разбитного алкаша, Рулон продолжал завывать на блатной манер:

«А если посадят меня в семейку,
Судьба посмеется мне в глаза.
Пока еще не поздно, сделать остановку,
Учитель, нажми на тормоза».

– Ну, хватит. Разорался, – прервала его Мэри. – Теперь все видят, что ты форменный Лель. Сомнений нет. Ну, а мы твои лады. Луна уже взошла. Пора начинать шабаш.

– Шабаш? – удивился Рулон.

– А, что ты думал? Мы ведь все настоящие ведьмы, – сказала Неля и, выставив свои острые ногти, скорчила злобную рожу и зарычала.

Все развеселились. Веселой гурьбой они вывалили с дачи и пошли на колдовское место.

– Спой нам еще любимую песню своего отца, – хитро подначила его Марианна.

Рулон затянул:

«Листья желтые над городом кружатся.
Бабы голые нам под ноги ложатся.
И от блядства нам не спрятаться, не скрыться.
Бабы голые, какой же хуй вам снится?»

«Хуй вам сни-и-ится!», – завыл Рулон.

Веселье было бурным. Пройдя пару переулков они оказались в лесу и пошли по узкой тропинке, слабо освещаемой лунным сиянием. Сумрак леса навевал какое-то неземное состояние, как будто бы погружал в какой-то загадочный, сказочный мир. Все шли, единясь с этим ночным безмолвием. Вскоре чащоба расступилась, и они вышли на небольшую поляну, находящуюся около лесного ручья и образуемого им небольшого озера.

– Ну, что? Начнем? – сказала Мэри и зажгла факел.

Запалила им восемь, стоящих по кругу кострищ, расположенных точно по сторонам света. Хворост для них был приготовлен заранее. Затем она зажгла девятый костер, находящийся в центре.

– Ну, что? Становись рядом с этим центральным костром, – сказала Руле его повелительница. – Будешь идолом. Знаешь, что такое идол, олух? – и не дав ему ответить, добавила. – Это хер. Фаллос, то бишь. Вот кем ты у нас будешь сегодня.

Все весело рассмеялись.

– А как мне быть фаллосом? – спросил Рулон. – Прибавив этой фразой общего веселья.

– Тебе им не нужно становиться, – сказала Мэри. – Ты и есть хуй с ушами. Просто стой здесь и сливайся с небесной мужской энергией ЯН. Низводи её из центра Галактики до центра Земли. – А мы будем поднимать земную женскую энергию ИНЬ в небо через тебя. О, наш ушастый идол, – сказала Мэри молитвенно сложив руки.

Все весело заржали. Рулон встал на пару метров от костра и, сложив руки в жест сбручского идола, прижав правую ладонь к груди, а левую к животу, быстро вошел в знакомую ему медитацию. Самки встали кругом и начали водить хоровод вокруг него против часовой стрелки, взявшись за руки и напевая: «Ой Лялюшки Люли…» – мантру бога Леля. Они кружились и кружились, пока Рулон не почувствовал, как будто вокруг него раскручивается какой-то невидимый маховик. И хотя маховик вращался против часовой стрелки, он стал поворачиваться по часовой стрелке. Так он кружился пока поток небесной энергии не хлынул вниз через него. При этом он чувствовал, что вокруг него поток земной энергии стал подниматься вверх.

Самки опустились на колени и обхватили его своими руками. Сняв с него штаны, они начали по очереди сосать его член. Остальные льнули к его ногам своими телами и ласкали его своими нежными руками. Это еще больше усилило ощущение двух движущихся потоков.

Первой в рот взяла Марианна. Она жадно сосала его член. Затем, смещаясь против часовой стрелки взяла Эмма. Она облизывала член Рулона языком и губами. Следующей сосала Неля. Она глубоко вводила член в рот, как бы стараясь его проглотить. За ней приступила Лера, дроча рукой и посасывая головку. Рулон почувствовал, как энергия четырех самок начинает переполнять его.

По команде Марианны они прекратили свое занятие и встали рядом с ним.

– Теперь энергия поляризуется, и тебе необходимо будет входить вместе с нами в состояние четырех стихий.

Подведя Рулона к центральному костру, она сказала:

– Я – огонь, войди в это состояние и совокупляйся со мной.

Рулон сел в позу лотоса на землю рядом с костром так, что пламя обдавало его своим жаром. Это лучше помогло сосредоточиться на стихии и войти в ее состояние. Марианна насела на его член и начала страстное совокупление, слегка царапая его своими ногтями и, издавая рычание. На миг Рулону показалось, что он с ней стал единым пламенем. Остальные самки сидели вокруг них полукругом.

Следующей была очередь Эммы. Она олицетворяла стихию земли и принимала совокупление с ним лежа на спине на кусочке вспаханного поля. Рулон раздвинул ее ноги и медленно ввел член в ее сочащееся лоно. Она обхватила его руками и крепко сжимала в сладостной истоме. Прижавшись к ее пышным грудям, Рулону показалось, что он опускается в мать сыру землю. И, казалось, сам стал ею.

Следующей была Неля. Она была воздухом. Она облокотилась о большую ветвистую березу, листья которой шелестели от порывов обдувающего ее ветра. Рулон провел своими руками по ее стройным плечам, спине и, раздвинув ее ягодички, ввел в нее свой фаллос. Она стала сладостно стонать и изгибаться своим телом, как трава на ветру. Рулон активно двигал своим членом в ее иони, лаская руками ее грудки и стройные бедра. При этом он ощутил, как будто сам становится ветром мечущемся в пространстве.

С Лерой он совокуплялся в воде маленького пруда. Она встала на колени головой к его берегу и легла грудью на лежащий на берегу большой плоский камень. Рулон вошел глубже в холодную воду и совокупился с Лерой. Холод воды только усиливал вхождение в ее состояние. Лера делала плавные движения тазом, подражая волне. Рулон войдя в ее ритм так же плавно вводил и выводил свой пенис. Ему показалось, что он сам становится этим прудом, этими волнами на воде, что он растворяется в ней.

Закончив ритуал в полном молчании, они пошли на сеновал, бывший неподалеку, и легли спать в свежее, пахучее сено. Рулон лег в центр, олицетворяя эфир. Марианна легла с восточной стороны, Лера – с западной, Нели – с южной, а Эмма – с северной. Каждый – согласно своей стихии. Рулон лег на спину, продолжая ощущать в себе и рядом с собой энергию самок. Сновидение должно было закрепить их опыт.

Глядя в звездное небо, он понял, что не несуществующая воля руководит поступками людей, а ими руководят звезды. А человек – это раб, марионетка их влияний. Руководят звезды нами через наши чувства и эмоции. И пока мы потакаем им, нам не уйти от судьбы. С этими мыслями он и заснул.

Снились ему пожары и наводнения, ураганы и землетрясения. Так стихии общались с ним. Во сне ему явился Лель. Он играл чарующую мелодию. Рядом с ним танцевала Лада.

– Теперь ты ощутил стихии, – сказал Лель. – Не позволяй же им завладевать тобой. Тогда ты победишь судьбу. Планеты и звезды через них управляют тобою. Помни! Огонь это жадность. Вода – привязанность. Воздух – твоя беспечность. Земля – лень. Остерегайся их, но культивируй вместо них: огонь самоотверженности; воду пластичности, текучести, умение быстро меняться и ни на чем не задерживаться; концентрацию мыслей, ветра ума; трудолюбие земли. Помни это! – с этими словами он исчез.

Рулон очнулся от того, что почувствовал какой-то дискомфорт. Ошарашено вскочив, он понял, что Марианна окатила его ведром воды. Самки над ним балдели.

– Ну, что, Лель? Понял, почему у мусульман должно быть четыре жены? Чтобы он ни к одной не привязывался, – сказала Мэри.

Рулон очумело глядел на нее приходя в себя.

– Ну, что поп, пойдем? – сказала ему Неля.

– Однажды старый лысый поп
Увидел восемь женских туфель.
Потом он скорчился, как трюфель,
Упал в мольбах и в них утоп,

– прочла поучительный стих Эмма.

После чего все пошли на середину поля. Забрезжил рассвет.

– Будем встречать Ярилу, – сказала Марианна, поднимая руки навстречу восходящему светилу. Рулон и все остальные последовали ей. Лучи Ярила заряжали их своей силой.

«Пусть эта энергия, – сказал себе Рулон, – пойдет не на развитие моих желаний, а на то, чтобы я служил Богу, победил себя».

По знаку Марианны, они сделали вдох, и вместе с выдохом, пропевая мантру Ярилы: «Я-Р-Р-Р», – опустили руки, сжимая при этом кулаки, как бы захватив ими лучи солнца.

Исполнив ритуал, они пошли назад к даче. Рулон рассказал им свой сон и спросил:

– Зачем там Лель играл на дудке?

– Затем, мой милый, – ответила ему Мэри, – что музыка гармонизирует работу стихий. Гармоничная музыка – это гармония стихий, Лада то бишь. Понял? И ты должен найти в себе гармонию, что бы все силы в тебе пришли в равновесие.

– А какая должна быть музыка? – спросил Руля.

– Нахер тебе это знать, – отрезала Мэри. – Тебе нужно знать только то, что ты сможешь делать или применять. А то, что знать из любопытства – тебе просто вредно, безмозглая тетеря. Понял?

– Да. Я понял, – промямлил Рулон, осматривая тропинку, идущую через лес, как Путь Просветления через мрак неведенья.