– Бляха муха, – с горечью сказал Владимир, получив письмо из Рулон-центра и узнав, что Рулон уже уехал в Америку. – Что же мне теперь делать? Ведь я понял, что должен снова стать на Духовный Путь.
«Как же так? Как же так? – думал он, вспоминая свои первые шаги по Духовной стезе. – Я был такой радостный и восторженный вначале, а потом стал мрачным и обыденным, хотя ведь мне открылось Великое Знание».
Владимир достал пачку писем, скопившихся за долгие годы, иногда односторонней переписки со школой. Сразу же нахлынули воспоминания, и тепло вместе с состоянием блаженства разлилось по груди. Он стал молиться Богу, чтобы Он помог, ответил ему, но, казалось, Небо молчало.
Склонившись в земном поклоне, касаясь лбом ковра, на котором он сидел на коленях, Владимир сложил ладони между собой и расположил их на уровне макушки головы. В этом положении ему удавалось остановить внутренний диалог. Внезапно он вспомнил, как приезжал к бабушке на лето в горы. Красивые пейзажи горной природы поражали воображение городского жителя. Одновременно на небольшом участке можно было увидеть и высокий кедр, и раскидистую березу, и стройную осину с ярко мельтешащими на ветру серебристыми листочками. «В первые дни мне казалось, что я попал в какую-то сказку. Все было таким необычным, особенным. Но вскоре я привык к красоте и уже под конец своих каникул, я стал воспринимать все обыденно. Пока однажды, гуляя, я не заблудился в горах и долго с отчаяньем искал путь к дому. Уже стемнело, когда я все-таки вышел к нему, привлеченный к нужному направлению лаем собак.. Дак вот ответ, – подумал Владимир. – И теперь я заблудился. Восторга уже нет. И я должен опираться на горестное состояние от того, что до сих пор плаваю в этом дерьме и не развиваюсь. Теперь все, что остается – это вспоминать те незабываемые встречи с Рулоном, которые дали мне новое восприятие жизни».
Каждое воспоминание порождало ответную реакцию, в зависимости от того, какое впечатление оно оставило в человеке. Владимир вновь начал стремиться развить в себе способность воспринимать мир, как ребёнок, т.е. как будто он с ним соприкоснулся только в первый раз. Глядя на дерево стоявшее между тротуаром и проезжей частью, он начал знакомиться с деревом: «Я вижу тебя в первый раз. И я не знаю, кто ты, но ты шероховатое, прочное, прохладное. Я чувствую в тебе движение соков, я – это ты».
Проходя мимо института, наблюдая за вывалившими на крыльцо с колоннами во время перерыва студентами, неизвестно что изучающими в этом убогом заведении, Владимир вновь погрузился в воспоминания. Он вспомнил одну лекцию, проходившую в неописуемой красоты здании, которое среди учеников Гуру называлось Рулон-холлом.
«Что-то завораживающее было в этом помещении, куда приглашались не все, а только те, кто прошел ряд практик и подтвердил преданность Учению, даваемому Рулоном. Это была своеобразная техника безопасности, помогающая сохранить неподготовленным мышам «здравый ум» от моментального разрушения, которое могло возникнуть во время практик в Рулон-холле.
В тот раз Учитель говорил о четырех сортах людей. Первые увлекались Истиной и скоро бросали своё увлечение. Их Рулон называл «случайные люди». Это те, которые не могли воспринять знания Рулона, они читали книги по оздоровлению и пытались давать советы другим, как надо себя вести, для того, чтобы быть здоровым, счастливым. Но затем вновь превращались в зачмореных мышей, с кучей проблем, наворачивающихся на них как на снежный ком.
Другие увлекались, так ничего и не изменяя в себе и своей жизни. Продолжали почитывать эзотерику и изредка посещать семинары. Их он называл – «духовные туристы». Таких было подавляющее большинство. Эти могли воспринять только причесанное знание, которое им было удобно, но которое не заставляло их работать над собой. Многие из них с отвращением реагировали на интерпретацию Рулоном Великих Истин. Они не могли попасть в Рулон-холл, так как тогда бы им пришлось работать над собой.
Как-то я пристрастился посещать разные христианские и другие духовные школы и центры, чтобы самому разобраться, какое из них истинно, а какое нет. Помню, как однажды я посетил молебный дом баптистов, в котором люди сидели годами целыми семьями, но ничего у них не менялось. Каждое воскресенье они его посещали, молились перед едой и на ночь, почитывали Библию. Но все они ничего не меняли в себе. Солили капусту, да рожали детей.
И в тот день я тоже зашел туда послушать религиозные песнопения. Моего знакомого пресвитера не было, он был в отпуске. Видимо, отдыхал от Бога. Бабульки в платках и мужчины в строгих костюмах сидели на деревянных некрашеных лавках. Несколько молодых ребят и девушек, очень опрятно одетых, запели:
«Ты поступила необдуманно,
Не разглядев великой разницы,
И променяв раздолье вечности
На жалкие обрывки праздника.»
Я подумал, что лишил себя и вечности, и праздника, усевшись в семейном болоте.
«Ты поступила необдуманно,
И, обманувшись в ожиданиях,
С душой безнравственной, угрюмою
Влачишь свое существование»,
– продолжал благостно петь хор.
«И часто в чистоте общения
Друзья внимают Божье слово.
И молятся благоговеянно
Касаясь душами святого».
Услышав это, я заплакал от отчаяния и понимания того, что потерял, уйдя из общины.
«И нет тебя там, но по-прежнему
Ты в их сердцах – печаль большая.
И их молитв река безбрежная
Тебя спокойствия лишает.
И возвратить былое хочется.
Да, стыдно, ведь искала лучшего.
И помнишь ли, как в доме отчем
Отец в слезах встречал заблудшего?»
Я понимал, что это песня как раз про него. Про мою проблему. Но мне было непонятно, почему же все-таки уходят люди с Духовного Пути, или закисают на нем, как эти баптисты для которых хождение в молебный дом стало еженедельной обыденностью.
Песнопения – это единственное, что помогало людям, при достаточном понимании слов, видении за словами сути. Те, кто исполняли эти божественные песнопения, входили в контакт с Богом, когда пели от сердца, и тогда всем в храме становилось легко и спокойно. После песнопений началась скучная проповедь, и я удалился оттуда, припоминая Истины моего Гуру.
Третьи люди начали изменять себя и свою жизнь, но затем остановились на каком-то этапе, когда у них кончился восторг, эмоциональное воодушевление. И тогда они обретали судьбу людей первой или второй категории. Часто они в дальнейшем делали Истину своей профессией: становились пресвитерами, миссионерами, тренерами. Таких – уже меньше. Эти люди могли попасть уже в Рулон-холл, но через некоторое время с криком «здесь просветляют!» они ломились оттуда. Но если ученик выдерживал испытания, и готов был совершенствоваться дальше, то он переходил в группу второго уровня и получал уже знания и духовные практики непосредственно от Рулона. У таких людей появляется шанс достигнуть освобождения уже в этой жизни.
И, наконец, редкие единицы всю свою жизнь посвятили саморазвитию. Они постоянно работают над собой, изменяя себя, они становятся Святыми, Великими Мастерами».
***
Рулон сидел в своем кресле в черных очках, синем восточном халате, расшитым золотом, и тюбетейке. Вокруг него сидели его прекрасные ученицы, одетые в эротические наряды. Все они с ярко подведенными глазами, с множеством украшений создавали впечатление праздника. Каждая из жриц олицетворяла какую-либо стихию или одну из ипостасей Великой Вселенской Шакти. На полу стояла вкусная еда. Вокруг по-восточному приготовленного стола сидели ученики и, вкушая, слушали пламенную речь Гуру.
В зале было темно, играла светомузыка, освещающая своими яркими бликами стены и присутствующих. Тихо звучала восточная мелодия. Рулон весь светился. Он был похож на восточного шейха и говорил с легким акцентом, который он любил изображать для большего впечатления о нем, как о человеке Востока, а иногда просто для хохмы.
– Многие из вас, – говорил он, глядя сквозь нас, – находятся сейчас на стадии свинячьего восторга, и вам все по кайфу. Все идет само собой. Но помните, ядрена вошь, что скоро он кончится, и вы перейдете на стадию тупого следования, когда эмоции кончатся. И вы будете что-то делать уже по инерции из мысли, что я уже что-то делал, значит, продолжу, но уже без энтузиазма и силы. Но инерция тоже скоро кончится. Ей придет пиздец. И тогда вы накрылись. У вас настанет стадия упрямого неприятия, когда вам начнет казаться, что что-то идет не так. Что-то я делаю неверно. Но это вы будете делать что-то не так.
Вы ждете, что все будет идти само собой, что восторг вечен, что я должен создавать в вас коммунистический энтузиазм. Но вы обосритесь: я этого делать не буду, потому что это должны сделать вы сами, иначе вы сойдете с этого Пути. Я вам не Лукич, не дедушка Ленин. И я не поведу вас механическим путем. Вы должны идти сами! Идти глубоко сознательно. После восторга в вас должен пробудиться страх перед тем, что вы такие дураки, как вы есть, такие тупицы, что вы будете обречены на бессмысленное серое существование. У вас должно быть горестное состояние, ёбаный карась! – выкрикивал Гуру с очень большой энергией, которая буквально электризовала и завораживала всех присутствующих, а они весело внимали всем словам Учителя. – Горестное от того, что вы так механичны, как тупые машины, как роботы, что такими вы можете остаться навсегда. Это и есть грех – ваше заблуждение!
Олег, слушая Гуру, раскрыл рот, да так и сидел в течение нескольких минут, заворожено глядя на своего Учителя. Сергей аккуратно положил ему в рот карамельку, внутри которой была начинка из перца. Олег, не заметив даже, что ему в рот положили такую пиздюлю, продолжал слушать лекцию, но уже причмокивая и рассасывая карамельку.
– И только если в вас появится горестность или страх, то вы сможете продвигаться дальше, – продолжал Рулон. – Не просто слушать лекции и почитывать книжки, но преодолевать себя, изменять свои роли. И на последней стадии вы уже будете действовать отрешенно, опираясь на развитую к тому времени волю. Или пойдете влекомые благодатью Божьей, которая оглушит вас и поведет, когда вы отбросите свое засранное эго.
Ну, хватит! Давайте будем веселиться, – сказал Гуру.
В это время Олег дососал карамельку до ее содержимого. Все окружающие нагло смотрели на него, а он пытался глубоко дышать. Из глаз лились слезы, морда его лица покраснела, но он пытался сохранить внешнее спокойствие, что получалось с трудом. В конце концов он не выдержал и, что-то бормоча себе под нос, рванул в ванную. Все весело заржали.
Хавало быстро убрали. Каждый участвовал в этой уборке. Кто-то выносил посуду, кто-то – недоеденные куски тортов, вкусного печенья, экзотических напитков. Все делалось с неимоверной быстротой. И сразу же на образовавшейся сцене самки начали танцевать стриптиз под быструю восточную музыку. Они стреляли глазами, гладили руками свои стройные тела, медленно раздевались, как бы предлагая себя присутствующим. Видимо, они обучались искусству этого танца. Блики мерцающего света отражались на их блестящих одеждах и украшениях, которые были подобраны со вкусом. Поглаживая себя по бедрам, плечам, талии, груди, касаясь красивых одежд, слегка приоткрывая интимные места, они заставляли переживать всех присутствующих состояние глубокого сексуального возбуждения.
– Что, о пизде задумались?! – внезапно посреди сцены, подобно грому среди ясного неба, крикнул Рулон. – Будьте осознаны!
Этот крик как-то вывел меня из того похотливого оцепенения, в которое я впал. Я стал наблюдать за собой и увидел, что хер мой стоит, а я во всю мечтаю, как буду кадрить баб во все дырки. «Да, – подумал я, – какая я похотливая свинья».
Но тут Лилит подошла ко мне и, глядя в упор своими пронизывающими насквозь глазами, стала тереться об меня своими прелестями. Она гладила нежно мою голову, уши, плечи, постепенно приближаясь к возбужденному «органу любви». От нее исходил благостный аромат индийских благовоний, а может быть, каких-то незнакомых духов, что тоже заставляло выдавать желаемое за действительное. Я опять переключился и забыл, что нужно наблюдать за собой, быть осознанным.
Увидев, что все опять уснули, Гуру дал сигнал, и все самки стали плеваться, бить по щекам и бросать свои тряпки в лица присутствующих, поворачиваться к ним задом и имитировать презрение таким образом. Владимиру на уши натянули чью-то мини-юбку. Другим достались другие предметы. Затем девушки с презрением отвернулись и вышли.
– Эх вы, бараны! – заорал Рулон. – Если так дело пойдет и дальше, и моча вам будет бить в голову, то вы окажетесь в семейном болоте, в котором и утонете, черти!
Подобные лекции приводили меня в восторг. Мог ли я подумать, что через некоторое время я стану равнодушен к происходящему, бессмысленен. А затем даже настроюсь против всего, что делал Гуру. Но все так и происходило, потому что я не прилагал сознательных усилий, а просто плыл по течению жизни. Горестности и страха так во мне и не возникло. Зато возникла обида и непонимание, почему все так, как оно есть.
Привлеченные необычной формой ведения занятий к Рулону приходило много новых людей, но вскоре многие из них, а вернее почти все, уходили. В начале я не задумывался над этим, но затем стал думать: «Наверное, что-то здесь не так, раз уходят люди». Я был еще стадным животным и ориентировался на мнение большинства, хотя я слышал, как об этом отзывался Гуру.
Рулону на передвижном столике привезли восточные яства. Он, внимательно наблюдая за присутствующими, за их реакциями, приступил к трапезе. Вечер продолжался. На улице стемнело, но свет в зале не зажигали. Все присутствующие были заворожены этой обстановкой, как будто бы все были перенесены в другой мир, где существуют другие законы, пока еще незнакомые людям, но готовые скоро открыться им во всей красе. Из-за задернутых ярких красных штор просвечивал круглый диск полной луны. Периодически при помощи специального приспособления, подавался дым. Творилось что-то невообразимое.
– Мандавошки! Помните! – кричал Гуру. – Что этот путь – Путь Просветления, и он не для толпы! Это – Путь избранных! И если отсюда ломятся мыши – это знак, – сказал он, подняв указательный палец вверх, – что все идет по плану, значит, вы на верном пути. Только на баррикады и на демонстрации валят толпы. Толпа может воспринять только глупость. Мудрость же – для единиц! Помните принцип Пирамиды, ети вашу мать, – сказал он, ударив кулаком по столу. – Основание огромно, а вершина одна. Основание – это тупое быдло, вершина – просветленный Будда!
После лекции начались танцы. Сперва мы быстро танцевали, трясясь и подпрыгивая, чтоб поднять Кундалини. Энергия хуярила в башку. Стало жарко. Все стали раздеваться. Пот струился по спинам, кто-то вытирал его, а кто-то наслаждался своим сильным, могучим, красивым и блестящим от пота телом. Тумо поднялась на первый уровень тепловой вибрации.
Заиграла медленная музыка. Объявили о том, что начались парные тантрические танцы, предназначавшиеся для проработки следующего уровня. Из муладхары санса пизданула до свадхистаны. Со мной танцевала то одна, то другая женщина. Мужчины, образовав наружный круг, перемещались постепенно вправо. Женщины во внутреннем круге перемещались тоже вправо. Так происходила смена партнеров, от чего энергия еще больше пробуждалась и разливалась по телам приятным чувством наполненности и страстного желания стать обладателем той или иной самки. Вот, ко мне подошла Лилит. Она положила руки мне на плечи, я содрогнулся от радости. Затем она провела ими по моей спине, слегка царапая своими красивыми ноготками.
«Во, бля, – подумал я, – как кайфно поплясать с ней». Но я не понимал тогда оборотной стороны дела, что не всё, что для нас приятно, – хорошо. Лилит нежно прижималась ко мне своим телом и гладила меня своими руками, томно поглядывая в мои похотливые глаза. Я забыл о подъеме Кундалини и озаботился подъемом моего хера.
– Вы осознанны? – ласково прошептала мне партнерша, когда я стал защупывать ее.
Только тогда я немного образумился, подумав: «Какая же я сволочь. Не могу работать над собой. Совсем офонарел». Продолжая танец с Лилит уже сдержанней, я начал стараться поднимать Кундалини дальше. Но дело шло хреново. Я никак не мог сконцентрироваться на своей задаче. Ум рисовал разные сексуальные сцены, где я был героем, а вокруг меня кружились самки. Свинство будоражило меня. Я стал глубже дышать, сокращал мышцы ануса, но никак энергия не проходила выше.
Доиграла последняя композиция, и мы расселись на полу в круг. Со стены напротив на меня смотрела страшная маска древнего шаманского Духа. Яркая окраска, необыкновенный разрез глаз, свисающие с ушей и волос украшения придавали этой маске страшный вид.
Мы стали играть в картишки на бабки, чтобы поднять сансу до манипуры. Играли в подкидного дурака, поставив на кон по червонцу. Но карты нам дали эротические. И я вместо того, чтобы думать о деньгах, пялился на баб. И хотя карта мне хорошо шла, я все-таки туго соображал. Проигрался в доску.
После мы сели на колени и при зажженных свечах стали молиться на икону Христа, но мои мысли не давали мне сосредоточиться. Я все время отвлекался, думая снова о Лилит, о ее прелестях, о ее сексуальном опыте, о том, как мне будет с ней хорошо. На анахате сосредотачивался хуево. Слов не хватало, одни пиздострадания. По настоящему молиться Богу я мог бы только о блядях. «Какая же я сука», – думалось мне тогда.
По окончанию молитвы мы приступили к орфике. В зал вынесли различные музыкальные инструменты: гитары, флейты, губную гармошку, поющие тибетские чаши, краски: акварельные, масляные, гуашь, цветные карандаши, мелки. Взяв музыкальные инструменты и карандаши с бумагой, мы стали рисовать, музицировать, творить. Каждый должен был проявить свою индивидуальность. Поднимали Кундалини в вишудха-чакру, отвечающую за утонченное восприятие мира. Но мне все хотелось рисовать голые жопы. Я так и сделал, нарисовав огромную голую задницу и приближающийся к ней хер с яйцами. Одновременно я представлял, что это мой хер, а жопа – Лилит. Слюни потекли. Я плохо настраивался на творчество.
Закончив свое художество, мы поднялись к миру философии. Стали гонять Кундалини в аджну. Для этой практики мы решали что-то вроде коана, сосредотачиваясь на смысле фразы: «Наука знает много гитек». После ее глубокомысленного созерцания каждый высказывал суть этой фразы, то, что он из нее понял, какой вывод сделал. Я стал с умным видом морозить всякую чушь, так что надо мной смеялись. Было обидно.
После этой практики мы приступили к медитации. Что называется, колупали себе сахасрару, темечко себе проклевывали. Я плохо въезжал, что нужно делать. В общем, иначе говоря, отключали ментальный пиздеж и открывались Божественному покою.
Для меня тогда это были ничего незначащие вещи. Это тебе не грушу молотить. Тогда я даже плохо всасывал, над чем тут приколоться. Бессмысленно сидя и глазея по сторонам, я не врубался в тему. Нужно было спокойно сидеть, но мне это было трудно. В общем, Кундалини у меня ползала плохо.
Только спустя годы я врубился, какая же это была великая практика, и если бы я следовал ей, то по-настоящему бы научился работать на всех чакрах. Когда после расставания с Рулоном я побывал в других духовных центрах и школах, то увидел, какой там творится блеф. За это время мне пришлось посетить множество различных семинаров. Я искал легких путей, где за минимум усилий или за меньшую плату за семинар, я смогу получить максимум знания, или сверхспособности, или Просветление.
У Золотова замеряли подъем Кундалини следующим образом: брали карандаш, клали его на указательный палец, и поднимали палец с карандашом вдоль позвоночника. Где карандаш качнется, дотуда, значит, и дохуярила Кундалини. Все это – просто понт корявый. Да и в других центрах дела обстояли не лучше. Там была просто туфта. Но тогда я этого еще не понимал.
Меня захватила новая жизнь, новое мировоззрение, и я забросил институт, перестал посещать старых друзей. Они мне казались тупыми, обыденными. Профессора в институте мне казались дураками, но это длилось не долго. Потом под давлением родичей я восстановился в институте и даже стал поступать в аспирантуру, писать кандидатскую. Теперь только я снова стал понимать, какая это все мура.
Придя домой после практики Кундалини, я все не мог успокоиться. Зайдя на кухню, я набросился на еду. Все, что было в холодильнике, я сожрал, не разогревая, но чувство насыщения энергией не проходило, хотелось старых впечатлений, связанных с пищей. Мне бы, козлу душному, радоваться, что я получил это состояние, да запомнить его, да сделать своим достоянием. Но тогда я об этом не думал. Мне казалось, что это просто перевозбуждение, пока не лег спать и не набросился на подушку, тыча в нее свою короткую пипетку и представляя, что это Лилит. Но мочалил я свою подушку недолго. К своему позору я быстро обкончался. Перевернул мокрую подушку сухой стороной вверх и тут же успокоился. Стал бессмысленным и заснул.
Наверное, такая ебля не понравилась бы Лилит. Хорошо, что вместо нее была подушка, которой было все равно. Вот так неразумно я поступал со своей энергией. Только она поднималась, как я тут же опускал ее. О каком же подъеме Кундалини тут может идти речь? Все это – для пачкуна, которым я был. Все оставалось недосягаемой высотой. Я не умел сохранять эту энергию и находиться за счет нее в наполненном активном состоянии, в котором передо мной открывались бы новые горизонты совершенства. Пока все, чему я научился, – это изредка наблюдать за собой и констатировать безволие. «Но и это уже нечто по сравнению с полной беспробудностью других людей», – так я успокаивал себя, и этот покой лишал меня возможности делать новое усилие.
День и ночь я думал о Руле и его ученицах. Эти чувства пробуждали во мне самые разные чувства похоти, восторга, интереса, уважения. Ведь мои глаза, мои уши видели и слышали лишь только то, с чем я сталкивался в своем прошлом. Ничего другого я не мог видеть по той простой причине, что я не знал, что нужно видеть. Я ловился на внешние формы: во что одет Гуру, на чем он сидит, что ест, как говорит. Но я тогда еще не умел ощущать энергий, не мог купаться в той благодати, которая изливалась от Учителя, когда все его внешнее поведение вызывало во мне чувство непонимания, а иногда страха или презрения.
Я с нетерпением ждал новой встречи, как ребенок деда Мороза. В башке постоянно крутились воспоминания и фразы Гуру.
– Помните! Что в вас взбаламутится говно, – говорил он. – Вся грязь выплывет наружу. И вам необходимо наблюдать за этим и стараться трансформировать всю эту гадость в чистую энергию, религиозное состояние.
Пока что я не знал, как это делать, хотя и слышал, как Учитель рассказывал о своей школьной жизни и как он поступал в тех или иных случаях. Но я так поступать еще не мог.
Между занятиями у Рулона, я бесцельно таскался по городу, топча грязный снег. Мимо проезжали машины. Если они обрызгивали меня грязью, то я безвольно отряхивался и плелся дальше. Иногда не отряхивался, а так в грязи и болтался, как бомж. Но после встреч с Рулоном, я всегда возвращался наполненным, и меня уже не могла обрызгать ни одна машина. Уровень гормона ярости в крови повышался, и это поле не позволяло происходить хуевым ситуациям в жизни. Но об этом я вспомнил, только когда оказался на обочине процесса учения Истины у Рулона, когда стал облезлым, бессмысленным, как сдувшийся воздушный шарик, или использованный гандон.
Вскоре состоялась еще одна встреча с Гуру. На нашем веселом пиршестве, пока мы обжирались тортами, шашлыками и другими вкусными вещами, он своим корявым голосом рассказывал не то анекдот, не то притчу.
– Бог сотворил мир и увидел, что это хорошо. И послал сына своего посмотреть, хорошо ли там. Сына же его схватили и распяли. Придя на Небо, он сказал: «Ну и мирок ты создал, папаша!» Тогда Бог послал сыновей своих к другим тварям земным: одного – к червям червём, другого – к мышам мышью и т.д. И тех – кого убили, кого прибили, кого съели или раздавили. И увидел Бог, что Он создал, и уничтожил мир сей, как и в нем уничтожили сыновей Его, т.к. создал их по образу и подобию своему. Добр ли Бог создавший этот мир? – спросил Рулон в конце.
Все задумались и не нашлись, что ответить.
– Но ведь зло сделал Сатана, а не Бог? – спросила одна полная дама, впервые попавшая в Рулон-холл.
– Но кто создал Сатану? – спросил в ответ Рулон.
– Бог, – ответила дама и замерла в своем неожиданном открытии.
– Бог всеведущ. Он же знал, кем будет Сатана. Зачем же тогда он его создал? – продолжал Рулон, все более и более приводя слушателей к пониманию и видению мира в его естестве, без прикрас.
На это она не нашлась, что ответить, было видно её смущение от незнания, ведь она, видимо, привыкла все знать. Да только Рулон очень легко любое знание превращал в незнание. И тогда людям сначала становилось неловко, даже больно, а затем хорошо.
– У вас в голове много аксиом, – добавил Гуру. – Вы не привыкли задумываться над жизнью, вы просто подгоняете все факты под эти аксиомы, так и не сумев ничего понять. Но возьмите Библию и внимательно читайте ее. Вы удивитесь многому, что есть там.
Эта мысль здорово в меня засела, и я стал изучать Библию. В ней я увидел, что Бог Израилев, похоже, – Бог маленького еврейского народа. И он поощряет коварство, убийство и совокупление отца с дочерью, деверя с женой брата, любого с любой. Главное, чтобы род продолжался. Волосы дыбом становились на голове, когда я сопоставлял мораль, данную Богом, с современной моралью. Сам Бог тоже был злым и ревнивым, любящим карать. Даже небольшие попытки задуматься над жизнью и увидеть все, как оно есть, приносили мне большие откровения.
После лекции все перешли в другой зал, начался скоморошеский театр. Этому в школе Рулона уделялось большое внимание, т.к. только Гуру мог передать своим ученикам дар и способности к овладению теми или иными простыми техниками смещения восприятия людей.
Кто-то разыгрывал жизнь на зоне в малолетке, как там делают прописку новичку. Двое с надорванными рукавами и в давно не стиранных рубахах вышли перед всеми и стали изображать крутых подростков, держа в зубах чинарики. К ним присоединились еще несколько парней с взлохмаченными волосами, строящих неприличные жесты пальцами рук. К ним в камеру затолкнули новичка. Это был интеллигентного вида маменькин сынок. Все стали свидетелями, как его пиздят мокрым полотенцем по заднице, а затем по тому же месту – привязанной к полотенцу кружкой. Он запросил пощады: «Не бейте меня, я все маме или старшему брату расскажу!» – жалобно блеял он. «Где твоя мама? Где твой старший брат, гнида? Не лезь, сука, в залупу», – гадко отвечали подростки и стали его опускать: обоссали хором и сделали затем пидором. Другого пацана, который выдержал избиение, просили выть на лампочку, т.е. издевались морально. Потом нарисовали на стене петуха и сказали драться с ним. Один чувак тупо стал отвечать и его тоже начали не уважать. Другой взял, стер гребешок и говорит: «С курицей я драться не буду». Он мог и еще как-то остроумно проявиться, тогда его начинают уважать. Потом ему сказали: «Убей муху», показывая на вбитый в стену гвоздь. А он им ответил: «Сперва сгони муху, а потом я ее убью». И все в этом же роде. Зрелище было весьма поучительным.
Другие разыграли семейную сцену, как радостно женятся молодожены, а потом начинают ругаться, драться, делить свои обязанности. Это помогало не строить иллюзий на счет семьи.
Одна телка станцевала чукотский стриптиз, завалив в залу на здоровых лыжах с лыжными палками в валенках, шубе и шапке и по очереди снимая их с себя под оголтелые крики и хохот присутствующих.
Еще две толстые сексуально озабоченные бабы показывали сцену лесбиянства. Они завалились голыми и уселись своими жирными сраками на пол в зале. Взяли длинную палку, вставили оба ее конца себе в пизды и перепихивали ее, кряхтя от удовольствия, лапая и обнимая друг друга, мацая за здоровые титьки. Все шумно подыгрывали им, жестикулируя руками и говоря, что еще нужно делать.
Веселье было неописуемым. Я катался от смеха по полу. Толстая дама, впервые посетившая Рулон-холл, порывалась уйти, но те, кто ее пригласили, уговаривали, обещая, что дальше будет еще интереснее и веселее. Она нехотя осталась.
Все эти сцены заставляли взглянуть на многое в мире совсем по-другому, так что от такого скоморошества капитально срывало крышу.