Душераздирающий вой стоял в квартире. Лилит заглянула в комнату, где на смятой постели валялась и выла в предсмертной агонии ее мать. В комнате был полумрак, было душно, и в нос бил тяжелый духан умирающей старухи. Посмотрев на ее перекошенную рожу, по которой вперемешку с потом были размазаны сопли, Лилит со страху захлопнула дверь. Бабка выла и изгибалась, царапая старческими руками матрас.

– Мама, что бабушка кричит? – спросил маленький Сука, выбежавший из соседней комнаты.

– Тише, сынок, она умирает, – зашептала Лилит.

– А можно я посмотрю, как она умирает? – с энтузиазмом спросил Сука.

– Нет, не надо, это страшно.

– А мне все равно интересно, я пойду смотреть, – и тут же сорвавшись с места, сорванец забежал в бабушкину комнату и уставился на нее.

– Что, умираешь? Ну, давай, давай, – сказал он, глядя в перекошенную рожу старухи, ее бешено выпученные глаза и пересохший рот, издающий предсмертные крики. Сука скорчил такую же рожу и захрипел:

– Я тоже умираю, бабка, смотри!

Тут в комнату вбежала Лилит:

– Ой, сынок, что ты делаешь?!

– Я умираю, мать, – сказал пащенок.

– Не делай так, нехорошо, – сказала мать, стараясь выволочь своего пятилетнего сына из комнаты.

– Ну, подожди, мать, мне интересно. Я хочу с бабушкой поиграть, – стал вырываться он.

– Нельзя туда заходить, не мешай бабушке умирать, – настаивала Лилит, таща его за руку.

– Нет, пусти, мне интересно! – не слушался проказник. – Я все равно буду смотреть, как бабушка умирает.

– Отойди, перестань! – возмутилась Лилит и, затащив Суку в туалет, закрыла его там. Он стал тарабанить руками в дверь:

– Мать, открой! Мать, не мешай мне играть! Мне интересно! – гундосил он.

– Черт, а не ребенок, надо же, такой выродился, – пробурчала Лилит и пошла на улицу, звонить Гуру.

Рулон, проснувшись от ночного звонка, взял трубку и услышал в ней голос Лилит.

– Ой, Учитель, приезжай, у меня бабка умирает! – затараторила она.

– Что? Умирает?! – радостно ответил Гуру. – Это хорошо. Сядь и понаблюдай, ведь тебе тоже скоро умирать придется, – обрадовал он ее. – И подготовишься.

– Ой, Учитель, мне страшно, она мечется в агонии и воет, воет, – причитала Лилит.

– Вот это кайф, – сказал Рулон. – Тогда тем более посиди рядышком и понаблюдай за тем, как ты боишься смерти. Ведь это же бесценный опыт. Классно! – со вкусом произнес он, причмокивая языком.

– Дак, ты приедешь или нет? – раздосадовано спросила ученица.

– Конечно, приеду. Такую сцену пропустить – большой грех, – ответил Гуру.

После разговора Лилит пошла домой и, чтоб не замечать вытья своей мамаши, села за машинку и судорожно стала печатать работу Рулона «Секору Дхарма»: «Человек должен проснуться ото сна, умереть, а затем родиться», – печатала она, стараясь различить каракули Рулона. «Проснуться – значит перестать грезить, отключить воображение и созерцать ум, удерживая его тихим и спокойным, ясным и восприимчивым». Рулон писал с ошибками, без запятых и точек, и понять его галиматью было сложно. «Когда ты пробудишься, тебе нужно умереть», – тарабанила Лилит, заглушая трескотней машинки вой умирающей старухи. «Умереть должна вся ложь в тебе, все представления, все, что ты считал знанием, умереть должен ты, то бишь, твои представления о себе: кто ты такой, все мысли о доме, родных, вся твоя история жизни, твоя биография. И когда ты станешь мертвым, то родишься свыше, не как человек, но как дух. Ты поймешь, что ты дух и всегда был духом, искрой Божественного. Когда ты в молитве наполнишься благодатью, в тебе проснется Бог. Итак, вспомни себя, отключи ум, отбрось все внушения и ложь, умри для мира и оживи для Бога, в благодати…» Не успела она допечатать, как пришел Рулон. Он был весь в черном, как на похоронах, однако лицо его украшала далеко не скорбная улыбка до ушей.

– Ну, что, все воет? Хорошо, – сказал он. – Пойдем смотреть на смерть.

– Ой, я боюсь!

– Боятся-то нечего, все там будем, – обрадовал он. – А где Сука?

– Да вон, в туалете спит, – сказала Лилит.

– О, уже прогресс, – обрадовался Гуру. – Пратьяхару ему устраиваешь?

– Да нет, он к бабке лез, – сказала она.

– А-а, дак, это ты из-за бабки? Плохо. Вот, Сука-то не боится, и ты не пугайся. Давай, выводи его. Пойдем соумирать с бабкой.

Полу заспанного мальца выволокли из тубзика и повели на представление, даваемое смертью. Рулон зажег в бабкиной спальне свет и послал Лилит за свечой, а сам стал разглядывать бабусю. Ту всю трясло и она страшно закатывала глаза. Белки налились кровью, а на лице читалась смесь ужаса, непонимания и беспомощности.

Когда Лилит вернулась, Рулон сел на кресло, подогнув одну ногу под себя, и зажег свечу.

– Потушим свет, – сказал он Лилит. – Смотри на бабку, расфиксируй глаза, и ты увидишь смерть. Вот она, в черном маячит с косой слева. А вот, видишь над бабкиной головой белое облако? Этмо она в эфирном теле от физического рождается на том свете. А смерть-матушка, стоит и роды принимает.

– Ой, страшно, – заплакала Лилит.

– Не ной, радоваться нужно. Отмучился человек, этмо же хорошо.

Сука кимарил на табуретке. Рулон встряхнул его за плечо:

– Не спи – замерзнешь. Зырь, как бабка твоя умирает. Смерть эвона видишь? Как навалилась на нее, раздавливает ее, связь с этим миром разрубает своей косой. Вон она, дверь-то в мир иной, через бабусю приоткрылась. Зырь, скоро и тебе туда, – наставлял Суку Гуру.

Вскоре бабка затихла, испустив последний вздох.

– Во, зырьте, бабка-то под потолком летает, – сказал Учитель, указав пальцем на левый угол комнаты, где виднелась какая-то белая дымка. – Вон она, в эфирном теле зависла. Ну, что, старая, таращишься-то? Умерла ты. Ужо умерла, сдохла, – обратился к ней Рулон. – Теперь отрешись от привязаностей к этому миру и иди на яркий свет. Тебе – туда. Вон, видишь его? И не скорби, не жалей, что оставляешь эту помойку. Стремись в высший мир попасть, а то попадешь в низший, черти тебя там зажрут, или, еще хуже, снова родишься свиньей какой-нибудь. Опять мучиться будешь. Давай, к свету-то яркому иди. Тебе говорят, слышишь?

Лилит испуганно сидела и смотрела в потолок, теребя подол платья. Сука кимарил и вдруг наебнулся с табуретки. Упал на пол и заорал.

– Тихо, чего орешь? – сказал Рулон. – Я же тебе говорил: не спи – замерзнешь. Давай, бабку на тот свет провожай, а то она-то и не знала, чё будет жить после жизни. Теперя, вон, пархает, таращится, нихрена не может понять. Нужно ей помочь отправиться, куды нужно. Давай, помогальником у меня будешь. Скажи бабке, что тута она больше не нужна. Пусть идет, куда следует.

Сука уставился на бабку и сказал:

– Ну, все, бабусь, пакедава, давай, иди, куда тебе нужно, а то я уже спать хочу.

– Вот так, – похвалил его Рулон. – Учись. Потом всех покойников так отпевать будешь.

Сука устало улыбнулся и, сладко зевнув, снова задремал прямо на ковре. Лилит торопливо подбежала и накрыла его покрывалом, под голову подложила свернутую рубашку. Рулон погрузился в размышления. Он никогда не упускал ни одной возможности просветлять людей, и в его голове уже зрел план.

***

Забрезжил рассвет. Утренние лучи озарили комнату и труп, лежащий на кровати с открытым ртом и закатившимися глазами. Лилит в задумчивой позе сидела на стуле. Она выглядела уставшей, глаза ввалились от бессонной ночи и казались пустыми. Сука еще спал. Рулон вышел из медитации и открыл глаза.

– Ну, что, подготовь все, как следует. Для следующей ночи положи бабку на стол, поставь побольше зеркал и пока занавесь их. Свечи, все, как надо. Ночью мы соберемся тут все общиной, будем на тот свет провожать.

– Ой, как же можно, ведь страшно! Что люди подумают, – забеспокоилась Лилит.

– Ничаго, главное, духовный опыт. А мирские заморочки – все по боку.

Рулон пошел в прихожую и стал собираться. Лилит хотела, было, что-то спросить, но потом передумала, встретив пронзительный взгляд Учителя. Она боялась оставаться одна. Рулон подбадривающе кивнул ей и захлопнул за собой дверь.

Проснувшись утром, маленький Сука, как обычно, побежал к бабке и, огрев ее пластмассовой кеглей, закричал:

– На зарядку становись!

Но старуха не откликалась. Сука стал наяривать труп:

– Ко мне! – кричал он. – Вставай, вставай, вставай! На зарядку!

Но бабка не отзывалась.

– Что ты делаешь?! – спросила у него мамаша с укором.

– А чего она лежит? Уже вставать надо, – сказал пащенок.

– Бабушка умерла, теперь она уже не встанет.

– Что, так и будет лежать? – спросил он.

– Да, – ответила мать.

– Во, сука! – произнес он и выбросил кеглю.

Как только мать отошла, Сука запрыгнул на бабку, оседлал ее и закричал: «Но! Поехали!» Стал прыгать на ней, как на лошади.

– Что ты делаешь? – возмутилась мать.

– Мы с бабушкой играем, – отвечал щенок.

– Она же мертвая, так делать нельзя, – стала его уговаривать мать.

– А мне хочется, – сказал он и стал тянуть бабку за нос.

– Сейчас же перестань! – закричала мать и стала стаскивать его с трупа.

– Я все равно буду с ней играть! – вырывался Сука.

Не зная, как с ним справиться, мать опять заперла его в уборной. Пацан немного повозникал, а потом успокоился и стал играть с крышкой унитаза, представляя, что это люк в подземелье, где живет сказочный джин. Он заглядывал через край унитаза и, сложив ладони у рта, аукал туда, материл джина, а потом быстро захлопывал крышку и представлял себя великим магом, заточившим провинившегося духа. Сидя на унитазе, он потрясал кулаками и злорадно выкрикивал угрозы и слова мести.

День прошел в приготовлениях еды для гостей и всего того, что сказал Гуру.

Вечером вернулся Рулон.

– Ну, что, все готово? А то скоро наши соберутся.

– Да, я все сделала, только мне страшновато, – сказала она, трясясь и клацая зубами. – Я думала, что она умрет и все. А, оказывается, она здесь рядом, а я же ее отравила, чтобы она поскорее умерла. Неужели она теперь знает это? Что делать?

– Ну, травила ты зря, с ней так весело всем нам было, но раз делала, то теперь будь спокойной, не трясись, осознай свой страх. Посмотри на него со стороны. Страх – это боязнь воображения. Не гоняй себе образы. А если и гоняешь, то учись не реагировать на них, слепо, как напуганная скотина, просто отрешенно смотри на то, что тебя мучило, гляди в лицо опасности и она исчезнет. Не так страшен черт, как его малюют.

– Я думала, что мертвые не кусаются, а теперь вдруг бабка мне будет мстить?

– Если ты будешь жесткой, собранной и включенной в Божественное, то никакой упырь тебе не сможет мстить. Но если ты будешь мнительной, запуганной, то отомстишь сама себе. Эгрегор нас всегда защитит, если мы служим ему, но если ты служишь себе, то тогда происходит самое страшное, т.к. в тебе полным полно говна понавалено. И если ты будешь копошиться в нем, то енто будет самой жуткой местью, кою тебе устроила твоя мамаша с самого малолетства, набив говном твою тыкву.

Сказав это, Руль пошел в клозет отлить. Там со скучающим видом, примостившись на унитазе, сидел Сука. При виде Рулона он радостно вскочил, уступая место. Рулон расстегнул ширинку.

– Ну, что сидишь? – сказал он. – Сиди, это хорошо будет помогать мне просветлевать людей. Коды они зайдут сюда, ты громко кричи: «У-у-у!» и не выходи отсюда, пусть при тебе срут, как я. Если спросят, что ты тут делаешь, скажи: «Я тут живу. Понял?»

Сука радостно закивал, предвкушая новую шалость.

Вскоре в небольшую двухкомнатную квартиру Лилит стали приходить ученики Рулона. Гуру пригласил их в большую комнату, где на столе лежала старая жидовка. Она была одета во все новое, приготовленное еще самой бабкой на этот самый случай, и выглядела очень даже аккуратно, что несколько смягчало то обстоятельство, что она была мертвой. Тут же на столе вокруг нее стояли свечи и кушанья, которые выглядели очень аппетитно: жареная курица, великолепно приготовленный плов, острые корейские салаты, шашлыки и много еще всего вкусного. Гости приходили и, еще до конца не врубаясь, что происходит, садились за стол вокруг трупа.

Лицо Рулона выражало полное спокойствие и мудрую отрешенность. На нем не было ни тени юмора или иронии, а глаза зорко наблюдали за всеми присутствующими. В темноте при тусклом пламени свечи Гуру начал поучение:

– Ну, что? Приступайте к трапезе. Сегодня у нас поминки.

Ученики ошарашенные сидели за столом, пялясь на труп и не решаясь приступить к еде.

– Ну, что вы замерли? Ешьте и наблюдайте, что вам мешает, почему кусок в горле застревает.

– Дак, тут же покойник, – еле выдавил из себя Антон.

– Конечно, я вижу, – ответил Гуру, – я же сказал, что будут поминки. Вы же еще пока не труп едите, так что нечего переживать, смотрите, как ест кот Васька.

Кот, сидя на коленях Гуру, уперся передними лапами о стол и с жадностью хватал вкусные куски из тарелки.

– Кот ест, значит, и нам можно. Не будьте рабами своих страхов и предрассудков.

Понемногу собравшиеся стали раскрепощаться и подавленно, со страхом жевали хавало. Кому-то было западло выглядеть трусом, кто-то был очень голоден и меньше обращал внимание на труп, и только некоторые действительно пытались работать над собой, входить в отрешенное состояние и смотреть на себя со стороны.

– Вот, бабушка умерла, – сказал Гуру, – так и все мы смертны. Скоро умирать и всем вам, – обрадовал он всех присутствующих. – Это просто вопрос времени, но все мы идем к смерти, так что не горюйте, не долго вам осталось мыкаться здесь. Не стройте особых планов, особых надежд, почаще вспоминайте о том, что вскоре все вы сыграете в ящик. Это будет давать вам трезвость восприятия, поможет увидеть все в мире реально. Помните, что все-все умрет: ваши родители, ваши партнеры, ваши дети. Все, что вы делали, созидали, будет разрушено, все погибнет. Нет ничего вечного, и единственная наша цель на Земле – приготовиться к смерти, чтобы перейти на тот свет уже не такими, как вы есть теперь. Знаете: собака, которая умирает как собака и знает, что она умирает как собака, есть человек. Так вот, чтобы вы не умерли как собака, вы должны отделить еще при жизни вашу душу от всего смертного, т.е. умереть при жизни, умереть для мира и родиться для Бога, для Вечности. Токмо Бог вечен, бессмертен, и если еще при жизни вы установите связь своей души с Ним, то после смерти вы перейдете к нему, в Вечность и достигните освобождения от этого бренного мира. Коды ваша душа получит контакт с Богом, обретет благодать, вы родитесь свыше. Вы ешьте, ешьте, что затормозились? Не менжуйтесь. Вот, бабка, вы думаете: где она? А она здесь.

Все недоуменно стали переглядываться и смотреть по сторонам.

– Не суетитесь, ночь длинная, вскоре вы сам ее увидите.

Антон при этих словах так и замер, открыв рот с недожеваным куском.

– Жуй, жуй, глотай, а то еще проголодаешься за ночь. Давайте, наблюдайте за собой, что с вами стряслось. Вы имеете образ «покойник на столе», затем оцениваете этот образ: страшно, плохо, и опосля реагируете, становитесь подавленными, зашугаными, недовольными, все в вашей жизни идет: образ – оценка – реакция. Оценка у вас также связана с центром удовольствия и страдания в мозге. Поэтому вы переживаете ее даже физически. Но тут в вас может появиться сознание, и вы увидите всю эту мерехлюндию и подумаете: «Чё за белиберда?» И прежде всего, измените мирскую оценку на духовную и подумайте: «Ёб твою мать, я могу стать господином самого себя и решить: «Я буду управлять собой и смело хавать жратву, не боясь упырей».

Бабка лежала на столе, как праздничный пирог. В скрещенных на груди руках у нее была свеча. Участники, преодолевая себя, но все же испуганно поглядывая на нее, стали жрать поедуху, давясь и откашливаясь. Когда с трапезой было покончено, началась вторая стадия просветления.

– Вы думаете, бабка – это труп? Не-е-е-ет, – сказал Гуру. Она здесь, жива здорова, маячит по комнате в эфирном дубле. И пока еще не прошло три дня и эфирная оболочка не разрушилась, вы можете видеть ее. Расфиксируйте глаза и посмотрите – вон она, над трупом зависла, все не может врубиться, как это она без тела может жить. Ну, а кто не увидит ее глазами, может полюбоваться на нее в зеркало.

После этих слов Рулон встал и стал снимать покрывала с зеркал. Ученики стали напряженно переглядываться и пугливо озираться, смотреть, где же летает бабка. Вдруг раздался визг Лолиты.

– Ты что? – спросил Гуру.

– Ой, вижу, – изумленно сказала она. – Бабка в зеркале мелькнула.

– Вот так, она здесь. Смотрите в оба, и вы все ее заметите.

Вскоре еще несколько учеников углядели бабусю.

– Ну, вот, теперяче вы знаете, шо смерть – это выход в жизнь, а не конец. Так, вот, человек и летает у Земли три дня в эфирном теле, девять – в виталическом, сорок – в астральном, а затем уже переходит на тот свет и может там попасть в чистилище, плохое место. Если у него останутся земные привязанности, там его будет мучить гордыня, жадность, ревность, страх, кои он не изжил при жизни. Ему будут сниться мучительные сцены, и он не поймет, что это кошмарный сон. Будет на них реагировать, боясь, ревнуя, умирая от жадности и самосожаления. После же того, как его загрызут с говном эти черти и от него ничего не останется, он снова воплотится в этом мире продолжать страдалище, воплотится с теми тенденциями, характером и склонностями, кои были у него в конце жизни, чтоб продолжать енту галиматью. И если мышь не развивалась в жизни и деградировала, она может родиться в войну, в революцию или попасть в еще какую-либо хреновую переделку, например, в ГУЛАГ. Но может родиться и в другом месте, на другой планете, а не быть рабом или прикованным к веслам на галерах. И вот, чтобы помочь бабке отвязаться от земного, мы будем ее отчитывать. Пусть каждый начнет гнать отседа, говорить, какая она плохая и т.д. Тоды у ней будет шанс все-таки увидеть Божественный Свет и постремиться к нему, чтобы попасть в лучшие миры. Давайте начнем. Давай ты, – обратился он к Лилит, – ты жо её хорошо знаешь. Скажи все, что на душе накипело.

Лилит сперва нерешительно, а потом все больше распаляясь, начала ругать свою мамашу.

– Ты мне всю жизнь испортила, старая дура, внушила мне всякую ересь, из-за тебя я теперь страдаю. Старая хрычевка, сделала меня бесхребетной дурой, сказала, что счастье в семье, в детях, обманула меня, прошмандовка. Сколько я понатерпелась из-за твоих сказок, старая сука, что надо быть доброй, уступчивой, чего-то ждать. Дура, дура, дура, проваливай на тот свет, не маячь здесь, – кричала она, тряся кулаками.

Другие стали тоже присоединяться к Лилит, кляня бабку, на чем свет стоит.

– Ну, хорошо, – сказал Гуру, – достаточно ей кости на сегодня мы перемыли. Теперь давайте помолимся, откроемся Богу.

С этими словами он включил магнитофон, и все стали обращаться к Высшему, культивируя благодать в сердце под песнопения монаха Романа. Он пел:

«Звон погребальный,
Дьякон кадит безучастно,
Старый псаломщик выводит
Мотивом несложным,
Кая житейская сладость
К печали мирской непричастна,
Кая же слава стоит на Земле непреложно.
Желтые руки сжимают
Свечу восковую,
Словно соломинку, держат
В надежде спасенья,
Вот и застыли, забыв суету вековую,
Что собирали, ушло воедино мгновенье.
Эти глаза пятаками заботливо скрыты,
Взор неживой, запечатан дешевою медью,
Столько всего перевидели вы –
Все забыто,
Сколько всего для того, чтоб
Увидеться с смертью.
Спутаны ноги,
Всегда ли вы к правде спешили,
Сжаты уста,
Отлюбили свое, отлобзали,
Все тлен и прах,
Вы хозяину верно служили,
Только в последний момент
Подвели, отказали.
Женщина в черном припала
К покойному в стоне,
Хмурят сурово мужчины,
Пропитые лица,
Ваша печаль от могилы пройдет
До застолья,
После второй неизвестно куда удалится.
Так и стою я,
Случайный всему очевидец,
Старый псаломщик вдыхает
Со мной покаянно,
Где твое счастье, лежащий
Во гробе счастливец,
Где твои други,
Любитель пиров бездыханный».

Почти у всех женщин на глазах выступили слезы от переживаемой любви к Богу, у мужчин на лицах отразилось упование и самоотдача. Намолившись, Гуру сказал:

– Ну, вот, хорошо помянули старушку, теперяче и хоронить уже можно.

На этом ученики стали расходиться. Антон зашел в туалет и тут же выбежал с криком.

– Там кто-то есть, там кто-то есть! – орал он испуганно.

Все насторожились и стали испуганно поглядывать на сортир.

– Надо было дома просраться, а то так и в штаны наложить можно, – сказал Гуру, – давай еще раз попробуй. Зайди, только крестом себя осени, борись со страхом.

Антон суеверно наложил на себя крестное знамение и пошел туда снова осторожной запуганной поступью. Как только он открыл дверь, из толчка донеслось: «У-у-у!». Антон тут же выбежал оттуда, глупо заверещав.

– Она там, – неровно дыша, сказал он.

– Кто она? – спросил Учитель.

– Кто, кто, это – бабка, значит, – заявил он. Все испуганно насторожились.

– Эх, вы, трясогузки, – сказал Гуру. – Сука, выходи.

Тут из клозета вышел заспанный пацан.

– А ты что там делал? – спросила Селена.

– Я тут живу, – заявил пащенок ко всеобщему удивлению.

– Ну, ладно, иди к себе в сортир, – сказал Гуру.

Сука пошел досыпать.

– Вот, видите, как пугает вас ваше воображение, вы уже готовы видеть змею в каждой веревке, будьте реальней, не плавайте в своих иллюзиях, иначе так в жизни вы много раз наебетесь, приняв бомжа за принца, коммунизм за ваше счастливое будущее.

Все задумались над сказанным.

– Ну, иди сри, – сказал Гуру Антону.

– А как же, там ведь малец? – нерешительно спросил он.

– Ну, ничего, привыкай. Попадешь на зону, там в камере при всех срать будешь. Да еще у очка сидит генеральный секретарь параши. Ты ему, мол, разрешите посрать, а он тебе – разрешаю. Так что борись со своими комплексами, не то так и сдохнешь полным зомби.

Нерешительно он отправился оправляться.

– Смелей, смелей, – подбадривал его Гуру.

Все присутствующие были в трансе.

– Ну, что, кто еще хочет просветлевать? Становись в очередь, – сказал Гуру, указав на сортир.

Все нерешительно переминались.

– Вот, как вы стремитесь к освобождению, – стал обличать их Гуру, – думаете, просветлеете, лежа на печи, долбя хуем кирпичи? Но не преодолев себя, не получишь нихуя, – заговорил он стихами. Н-е-е-е-т, так вы нихрена не достигнете. Чтоб чего-то достичь надо переступить через себя, преодолеть дискомфорт.

– А вдруг у меня там ничего не получится? – заявил Андрей.

– Вдруг бывает только пук. Ты тоды помучийся и что-нибудь получится. Давай, учись владеть собой, а то что же это ты уже и опорожниться заставить себя не можешь. Что ж ты сможешь еще сделать?

Андрей нерешительно направился к нужнику.

«Смело товарищи в ногу,
Духом окрепнем в борьбе,
К царству свободы дорогу,
Жопой проложим себе», –

напевал Гуру ему вслед.

Все развеселились.

– Ну, что стоите, давайте просветлевать. Налетай – подешевело, было рубль, стало пять, – подначивал их он.

Толпа двинулась к нужнику, подобно стаду баранов.

– Кто пас, тот пидарас, – сказал Гуру.

Тут все опрометью пустились к нужнику, толкая друг друга, чтоб быть первыми.

– Вот так уже лучше. Царство Божье силой берется, – добавил он.

У сортира завязалась возня. Люди стали толкаться, спорить кто за кем занял очередь. В это время Рулон взял мертвую бабку, поставил ее на ноги и, осторожно двигая ее сзади и прячась за ней, чтоб его не было видно, приблизился к толпе.

– Пустите!!! – пронзительно завизжал он.

Народ оглянулся и с воплями бросился врассыпную. Кто на кухню, кто в ванную, кто в соседнюю комнату. Андрей ёбнулся об дверной косяк под напором толпы и завопил, как ошпаренный. Но на него мало кто обращал внимание, все были одержимы страхом.

Гуру положил бабку на место и стал собирать учеников, вытаскивая их изо всех щелей.

– Эх вы, бестолочи! Я же сказал вам: будьте осознанны, не поддавайтесь на образы.

– Но там же была покойная, – сказал Андрей, потирая ушибленный лоб.

– Ну и что? Пропустили бы бабку из вежливости вперед и дело с концом. Что вы менжевались-то. Видите, человеку по нужде нужно было.

– А где она сейчас? – спросила Венера.

– Она-то? Да там в сортире, – сказал Гуру.

Люди аж замерли от этой мысли. Тут Антон начал выходить из уборной. Женщины завизжали и все в панике стали разбегаться.

– Да вы что, черти, совсем неосознанны, – стыдил их Гуру, – идите, срите спокойно. Если вами будет управлять воображение, вы навсегда останетесь в его говняном сне. Какие же вы зомби! Рабы своего воображения! Получше осознавайте это. Также вас наебывает телевидение, газеты, радио, промывая вам мозги, а вы все верите, верите, верите во всякую ахинею. Фильтруйте базар! Не поддавайтесь на провокацию образов. Смотрите на них со стороны, отрешенно, как на цветоформы. Не больше. Тоды енто вам поможет. Сейчас як пойдете домой, то старайтесь так смотреть на всю мешанину, коя будет у вас завихряться в мозгу. Сечете? А вечерком соберемся здесь снова, – добавил он, – будем оживлять покойника. Может бабке рано еще помирать.

Заинтриговав всех, Рулон распустил свору, а сам пошел на отдых.

***

Собравшись вечером в квартире Лилит, ученики расселись за столом при свечах вокруг бабки. На этот раз было видно, что все психологически подготовились и держались увереннее, чем вчера. Селена, недовольная тем, что Лилит оказывалось столько внимания, сказала:

– Лучше б моя мать умерла.

– Истинно ты говоришь, – изрек Учитель, – но мать твоя живет в тебе, и умереть она должна в тебе.

– Как это – мать моя во мне?

– А так, что когда ты что-то видишь, слышишь и делаешь, ее голосок напевает тебе в уме всякую чушь. Все твои мысли и представления во многом не твои, а ее, и нужно, чтоб умерла твоя мать, которая в тебе, тогда ты станешь мудрой.

– Почему тогда я буду мудрой? – спросила Селена.

– А потому что мать твоя была дурой, и если она в тебе, то и ты не умнее ее, значит, и жизнь проживешь не лучше чем она. Но когда ее не будет в тебе, ты станешь свободной.

– А как это сделать? – заинтересовалась она.

– Для этого возненавидь все, что внушали тебе и, перебирая в памяти, отбрасывай все это.

– Но как же я буду без этого жить? Я же потеряюсь, – испугалась она.

– Вот кот Васька без этого спокойно живет, – сказал Гуру, гладя на мурлыкавшего на его коленях кота. – И ты проживешь, а если не отринешь это, то ох, как тяжко тебе будет жить. Ох, как и твоей мамаше, повторить ее судьбу, ее дурость. Только дезориентирует тебя, к тому же ты не сможешь принять знание мое. Так как ложка дегтя бочку меда портит. Нельзя совместить ложь и истину. А если станешь двурушничать и совмещать, то рехнешься. Для истины нужна чистая голова. В стакан полный говна, вина не нальешь, пока говно не выльешь.

Все призадумались.

– Ну да ладно. Теперича давайте оживлять бабусю. Для этого нужно втянуть ее эфирного двойника в физическое тело.

– А как это сделать? – спросил Антон.

– Так же как и любое другое действие. Что ты делаешь, если хочешь встать и идти?

– Я даю себе команду и иду, – сказал Антон.

– Вот он – секрет. Так осуществляется любое дело. Например, вы хотите научиться делать сальто. Для этого вы много раз даете и даете себе команду и делаете попытки и, наконец, на тысячный раз научитесь. Просто делайте, намеревайтесь и пытайтесь это сделать. Вот и все.

– Ну, а если тело повреждено, будет ли человек, полноценно возвращен к жизни? – спросила Венера.

– Полноценно? Нет, но живым трупом он будет. Давайте же начнем. Лилит, возьми зеркальце и приложи его к носу и губам, чтоб мы видели. Если оно запотеет, то жизнь возвращается. А вы все положите руки ей на грудь и представляйте, как ее двойник втягивается обратно в тело. Своим желанием, намерением тяните его обратно.

Рулон встал у ног и, воздев руки, стал заклинать: «Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, Мария возвращайся в тело свое, возвращайся в тело свое, возвращайся в тело свое. Да будет так! Аминь!» Голосом, полным власти и силы, он повторял заклятье много раз. Так что дрожь пробегала по телу присутствующих.

– Ой, зеркало запотело, – испуганно сказала Лилит.

Все удивленно стали смотреть на зеркало.

– И впрямь, – промолвил Андрей.

– Ой, Учитель, может быть, не надо ее возвращать, – взмолилась Лилит, боясь, что бабка расскажет, что была отравлена. – Я так намучалась с ней.

– Ну, можем дальше и не оживлять ее, – сказал Гуру. – Но, вообще-то, было бы интересно посмотреть, как ведет себя живой труп. Ладно, оставим ее как есть. Если оживет теперь, то пусть оживет, если нет, то не нужно.

Все с испугом глядели на бабку, лежащую с закатившимися глазами и приоткрытым ртом, по которому ползали мухи, то исчезая внутри него, то появляясь. Снаружи в комнате был полумрак и в воцарившейся гробовой тишине было слышно только затаенное дыхание присутствующих. Может быть, вместе с ними задышала и бабка.

– Неужели мы можем творить чудеса? – спросил Антон.

– А что же ты думал, – ответил Гуру, – конечно же, можем. Просто вы никогда не пытались, потому и не знаете, на что вы способны. Чтоб научиться делать сальто, например, нужна тысяча попыток, а чтоб овладеть гипнозом, скажем, десять тысяч попыток, для каких-то еще чудес может понадобиться и миллион. Но главное, не сомневаться, а действовать. Помните, что сказал Христос: «Если вы будете иметь веру с зерно горчичное, то сотворите чудеса и большие, чем делал я».

– А что есть вера? – спросил Гоша.

– Вера – это познание сердца. Чудо – это та вещь, которая не вмещается в нашу убогую картину мира. Скажем, для дикарей зажигалка была бы чудом, а для нас уже нет, зато для них вызов духов является обычным делом. Для вас же это будет чудом. И вот вера дает возможность нам воспринять недоступное пока разуму знание. Скажем, дикарь может поверить, что спички дают огонь и, не понимая, как и что происходит, добывать его зажжением спичек. А вы могли бы поверить в духов и, не понимая, что и как, вызывать их. Вот это – вера. Вера расширяет горизонты нашего виденья и наших возможностей.

Тут вдруг тело бабки стало конвульсировать и несколько раз сотряслось.

– Труп оживает, – испуганно сказал Рома.

Бабы завизжали и уже были готовы броситься наутек.

– Стой! Куда? – сказал Гуру, – чего испугались. – Ну, труп оживает, бояться-то нечего, перестаньте себя пугать своим воображением. Осознайте, что вы спите, вы в его власти.

Люди притихли и продолжали запуганно стоять вокруг стола с бабкой.

– Помните! Существует три вида сна. Первый – ваше воображение, и вам нужно научиться отделять себя от него, смотреть на него со стороны. Второй сон есть сновидение, и если вы бундете бодрствовать днем, то бишь не засыпать в вашем воображении, то и ночью вы пробудитесь и поймете, что вы во сне. Если ночью вы будете осознанны в сновидении, помня, что сны тоже своего рода воображение, то тода и умерев, попав в сон смерти (т.к. смерть – это третий вид сна), вы не умрете, но будете живы, то бишь не погрузитесь в смертное забытье, и тоды для вас настанет жизнья вечная вне сна воображения и смерти. Об этом всем сказано в Евангелии, но вы, читая, не разумеете енто, так как не знаете значения ключевых слов.

– Я, вот, читал Евангелие, там нет слова воображение, – сказал Андрей.

– Зато там есть слово грех, – ответил Гуру. – Грех – это и есть отождествление с болезненным воображением, что порождает невежество, заблуждение. И еще там есть слова: мирское, суета, плотское. Это тоже синонимы. Они говорят о житейских представлениях, образах, убогом виденьи.

– А куда девается наша память прошлых жизней? – спросила Лолита.

– А память человека съедает сатана, так как он питается памятью всех существ. Ибо он наделил их ложью воображения и теперь забирает свое. Но это и хорошо, так как если вы бы помнили весь бред прошлых жизней, где вы были строителями коммунизма, овцами, завнушенными мамкой о семье, принцах и любви, старыми брюзжащими маразматиками, то жить бы вам стало невозможно. Вот, когда вы обретете истинное знание, тогда оно не пропадет, но останется с вами.

– Что же есть Истина? – спросила Венера.

– Истина – это, когда вы видите мир без воображения и оценок, так, как он есть, реально. Для этого вы должны умереть для всего мирского, перестать отождествляться с воображением. Вот, сейчас садитесь поудобней, зырьте на бабку и представляйте для начала, а затем и почувствуйте свою смерть.

Люди расселись и в гробовой тишине под потрескивание догорающих свечей стали созерцать труп и соумирать вместе с ним. Но тут бабка вздрогнула, и снова ее тело стало биться в конвульсиях.

– Ой, что это? – засуетился народ.

– Эх, что же вы не сдохли? – сказал Гуру. – В вас опять копошится оценка и воображение. Если бы вы как следует умерли, то если бабка бы встала и стала трясти вас, воя вам в ухо, вы бы сидели отрешенно и просто спокойно смотрели бы на нее. Да, вы еще не пробудились и поэтому вам трудно умереть. Но ничего, пытайтесь, пытайтесь и воображению вашему настанет крышка.

***

На утро были назначены похороны. К назначенному времени подтянулись все участники недавних практик с трупом. Народ был притихшим и сосредоточенным. Появился Рулон в элегантном костюме, на правой руке его красовался огромный перстень в виде человеческого черепа. По его приказу бабку завернули в простыню.

– Вот саван её, а где же гроб? – спросила Венера.

– Гроб жидам – большая роскошь, – заметил Гуру. – Чтоб сэкономить, они хоронят своих в саванах.

Так бабку и потащили вперед ногами из дома, и забросили в катафалку. Довезли до кладбища, где уже ждала ее свежевыкопанная могила. Проперев ее тело между колий кладбищенских оград, ее положили рядом с ямой.

– Ну, что, теперь мы можем проводить ее в последний путь, – сказал Гуру. – Вспомните, от чего вы хотите избавиться и отдайте ей это. Пусть забирает с собой в могилу. Возьмите каждый кто – пуговицу, кто – булавку, кто – платок и вместе с этим предметом оставьте здесь. Что мешает, похороните это.

Народ начал делать сие.

– Смотрите, – сказал Гуру. – Может, вы держитесь за то, что на самом деле хоронить пора, хотите расстаться с насморком, а свои иллюзии припрятываете подальше, а их хоронить нужно в первую очередь. Кто уже расстался с иллюзиями, суйте свой предмет в саван. Вот могила, смотрите, – сказал он, указав на ровненько выкопанную яму, вокруг которой горкой лежала вырытая земля. Кое-где на ней уже виднелись упавшие светло-желтые осенние листья. – Сюда лежит ваш жизненный путь, вспомните, только недавно вы были детьми и скоро, очень скоро вы окажетесь здесь, и земля накроет вас.

Ветер срывал с деревьев листву и осыпал листопадом присутствующих, могилу и оградки. Вокруг нее стоял народ, ошеломленно глядя вглубь могилы, высматривая там свое будущее.

– Если вы будете помнить об этом постоянно, особенно, когда начинаете мечтать, то придете к состоянию подлинной реальности. Ну, что, кто из вас хочет справить новоселье, давайте, полезайте в могилу, лягте, отдохните, примерьтесь, как умирать-то вам нужно будет. Шо струхнули, нечего бояться. Бояться нужно своих мечтаний, кои вас делают мертвыми. А в могиле хорошо, уютно, спокойно, лежи – не хочу.

– Можно я попробую? – вызвался Антон.

– Давай полезай, – ответил Гуру.

Антон спрыгнул в могилу и улегся на земляной пол, скрестил руки и закрыл глаза.

– Проверим, как он умер, – сказал шепотом Гуру, подмигнув присутствующим. Тут же он вместе с Ромой, Гошей и Андреем стали спускать на полотенцах труп бабки в могилу. Ничего не подозревающий Антон вдруг ощутил на себе что-то тяжелое и холодное, от испуга заорал и начал выкарабкиваться из-под трупа.

– Ложись вместе с бабкой, чего испугался? – сказал Гуру.

Но Антон стал в панике кричать и выкарабкиваться, пытаясь выпрыгнуть оттуда. Могила было высокой и у него не получалось.

– Ляг, расслабься, – сказал Гуру, – теперь вдвоем вам будет не так скучно.

Но Антон как будто оглох и, визжа как резаный поросенок, тщетно стремился выбраться из глубокой ямы, каждый раз соскальзывая с ее краев снова вниз. По знаку Рулона Рома кинул ему один конец полотенца, а за другой стал вытягивать его наружу. Антон бешено рванулся на волю, а Роман не удержал его и отпустил свой конец. Тут Антон с размаху плюхнулся на бабку. Это его испугало еще больше и он, крича, носился по дну могилы, ослепленный своим ужасом. Пометавшись еще немного, он все-таки опомнился и затих, усевшись на корточки на дне могилы.

– Ну, что, понравилось? – сказал ему Гуру. – Давай вылезай, а то засыпать пора.

Он кинул ему полотенце и вытащил его. Антон выглядел, как побитая собака, и прятал глаза – страх уступил место стыду и чувству униженности.

– Ну, что, кто еще хочет полежать рядышком с бабкой, примериться как оно вам там будет? – бросил вызов Рулон всем присутствующим.

Народ испуганно молчал. Рулон с презрительной улыбкой неодобрительно покачал головой. Тогда рыжий Ромео сказал: «Я!» и, прыгнув в яму, улегся в обнимочку с трупом.

– Молодец, – сказал ему Гуру, – но ты полез в могилу позировать, а не сдыхать. А это уже совсем другое дело. Думайте, думайте как вам откинуть копыта до того, как вы протяните ноги по-настоящему. Если ваша ложная личность не умрет, то душа не оживет. Ну, ладно, будем зарывать бабку. Из чрева матери она вышла и назад уходит в чрево земли. Из праха восстала, в прах и отойдет.

Землю, лежащую по краям ямы, столкали в могилу и примяли слегка ногами в небольшой холмик. Сверху Рулон воткнул ветку дерева.

– Вот тебе дерево жизни, – сказал он.

– А зачем нужно дерево жизни? – спросил Денис.

– Дерево жизни, которое позднее заменим крестом, нужно, чтоб умерший из низшего мира мог подняться в высший мир. Из таких деревьев состояли священные рощи предков в древности. Смотрите, ничего не спиздите с кладбища. Не то этот предмет соединит вас со смертью и может принести несчастье.

Вслед за Гуру ученики двинулись с кладбища, разглядывая на пути памятники и надгробья, стоящие по обе стороны дороги. От кладбищенских оград веяло спокойствием и тишиной. Перед глазами мелькали портреты великих и простых людей, дураков и умных, богатых и бедных. Всех их приравняла между собой смерть. Все их амбиции, гордыня, желанья и стремленья, мечты и надежды нашли успокоенье здесь.

– Думайте о смерти, – сказал Гуру, – только так к вам придет трезвость и реальное видение мира.

Каждый размышлял о чем-то своем в зависимости от своей готовности к переданному знанию, но несомненно было одно: практики на кладбище не прошли бесследно ни для кого, ибо все запретное будоражит сознание человека. Проходя через дискомфорт, мы можем изменить свои представления, обрести новое восприятие, а это уже основное.

Придя домой к Лилит после похорон Гуру устроил веселые поминки. Рассевшись вновь за столом, на котором ранее примостилась мертвая бабка, народ стал радостно хавать.

Гремела блатная мелодия:

«Как на Дерибасовской, да Ришуеской,
В восемь часов вечера разнеслася весть,
Как у нашей бабушки,
Бабушки старушки,
Шестеро налетчиков отобрали честь».

Все балдели, вспоминая, как прошли веселые похороны. Только Татьяна, мрачная, все сидела молча, критично поглядывая на присутствующих. Тут Гуру стал травить анекдоты на тему смерти.

– На похоронах окулиста, – сказал он, – ему на могилу водрузили памятник в виде большого глаза. Увидев это, гинеколог задумался.

Антон встал и прочел свой стих:

«Кто-то пряники жует,
Кто-то там хохочет,
Ну а тот, кто тут лежит,
Уж ничего не хочет».

– Это мы еще проверим, – сказала Лилит.

– Ну, что, – спросил Гуру, – спиздили что-нибудь с кладбища?

– Нет, нет, – стали отвечать люди.

– А зря, – сказал он, – а то бы могли подложить кому-нибудь хорошую свинью.

– Это уже черная магия? – спросила Лилит.

– А что же вы думали? Она вся связана с нижним миром и с чернобогом.

Тут вдруг из-за стола вскочила тупая Татьяна, вся красная от возмущения. Она закричала: «Тут просветляют!» и бросилась к выходу.

– Лихо она ретировалась, – заметил Гоша.

– Вот как люди не могут всасывать истину, – изрек Гуру, – так шо енто поминки не только бабки, но и духовно покойной Татьяны. Ибо она не использовала эту удивительную ситуацию для развития своей души. Такие люди никогда не оживут. Ибо, чтоб ожить и родиться свыше, они должны умереть для всего мирского, то бишь для мирских представлений, оценок и взглядов.

Все весело забесились, вспоминая какая же дура была эта Татьяна.

– Тупая мышь, – сказала Лилит. – Ее критичная рожа всегда мне не нравилась.

– Она всегда сомневалась в вас, Учитель, – сказала Селена.

– Она не хотела видеть во всем путь своего развития, – заявил Гоша.

– Смотрите, может что-нибудь от нее есть и в вас, – сказал Гуру. – Тогда отбросьте это, не медля, чтоб вам не умереть, но жить.

Веселье продолжалось еще долго и в конце концов все ощутили, что, благодаря этой необычной ситуации, в которой мирские люди могут только страдать, сожалеть и трястись от страха, они стали на ступеньку выше, потому что, хоть и не сразу, но приняли ее, как практику для освобождения своей души от пут омраченного мирского видения жизни.

После поминок, когда разошелся народ, и Рулон пошел прогуляться по ближайшему лесопарку, он вспомнил одну из своих встреч с Марианной.

Был уже вечер, когда он сел в электричку и поехал на дачу к Марианне. Народу почти не было. Он сидел на лавке и читал Евангелие, где говорилось о крестной смерти Христа, его распятии и воскрешении из мертвых. «Что же это значит?» – напряженно думал Рулон, так и не находя ответа на свои вопросы.

На очередной станции в вагон ввалились три пьяных ублюдка и, усевшись сзади Рулона, стали пьяно хохотать и громко разговаривать злыми агрессивными голосами. Рул испугался, вжав голову в плечи, подумывая о том, что неплохо бы было пересесть в другой вагон. «Но нет, – решил он, – буду работать со своим страхом». Наблюдая за собой, он увидел, что мысль о хулиганах вызвала в нем оценку «опасность» и реакцию «страх». Он стал внутренне отделять себя от этой оценки, которая вызывала мучительный страх. Он сделал несколько глубоких дыханий и вытеснил засевший в нем страх. Кое-как ему удалось с этим справиться. Но тут один из чуваков подошел к нему и спросил:

– Эй, зёма, закурить есть?

– Я не курю, – пролепетал Руля, впав в новую волну страха, полностью захлестнувшую его.

– Ты шо, пидор, что ли? – процедил ублюдок.

– Почему? – спросил Руля.

– Ну как? Не куришь, поди, и не пьешь, баб не ебёшь. А значит ты кто? Пидор. Понял логику, зёма?

Рул молчал. Пьяная шваль прошла в тамбур и стала там мочиться на лестницу. Тут Рул снова вспомнил себя и свое решение не бояться, но дело зашло далеко, и страх уже совсем подавил его. Тогда он начал злиться, чтоб вытеснить из себя засевшую трусость. Злоба сделала его более жестким и собранным. Страх стал отступать. Он все злился и злился, представляя все, что его раздражало. Наконец, ярость пересилила, и ему уже не было страшно, тогда он снова стал отстраняться от своих образов, оценок и реакций на них.

Выйдя на нужной станции, он уже по сумеркам поплелся к Мэри. Солнце уже село, луны не было, так как было безлуние. Только звезды тускло освещали его дорогу. Дойдя до ее дома, он увидел в ограде силуэт нескольких авто.

Закрыв калитку, поднялся, постучал в дверь, ему открыл Санчо. Он разделся и вошел в залу. Там уже вовсю гудела тусовка. Завидев его, Марианна бросила на него презрительный взгляд.

– А, приперся, дурак. Ну и сиди у двери.

Рулон плюхнулся на колени, поклонился ей и, культивируя отрешенность, сел у двери.

– Он у нас Христос, – продолжала она, – ему все равно, где и как он будет сидеть.

Все покатились со смеху от этой фразы. Рул снова стал отслеживать свои процессы. Образ «Я» унижен, оценка «плохо», реакция «обида». Он постарался отстраниться от этого. Затем перекодировал себя. Образ «Я» унижен, оценка: «Униженный да возвышен будет» – это хорошо, реакция «благоговейный восторг». Но я все равно должен быть вне этого, просто созерцая то, что во мне происходит, – решил он.

Тут Марианна устроила конкурс, кто ее лучше будет носить на руках. Все чуханы на перебой стали вызываться на эту роль.

– Да я вижу вы все набиваетесь в рыцари, – бросила она. – Но этим все вы мне отвратительны, похотливые свиньи. Вон видите, как Христос сидит у двери и не обиделся. Пошли бы и сели рядом с ним.

Парни стали недоуменно переглядываться.

– Слабо вам, так как он, шмаровозы. Ну, что, Христос, – взглянула она на Рулона, – иди садись за стол.

Он встал, подошел и сел на свой стул.

– Вот человек, – заявила она, – а вы все свиньи, отвратительные жуки, – с презрением произнесла она.

Рул опять наблюдал за собой.

«Образ: «Я – Христос». Оценка: «Меня хвалят – хорошо». Реакция: «Гордость». «Я должен правильно все понять. Не быть роботом!» – решил он. Образ: «Я – Христос». Оценка: «Меня хвалят. Ну и что. Я отрешен. Мне все равно – хвалят меня или ругают». Реакция: «Спокойное, ничем не затронутое состояние. Практически реакции и не должно быть».

– Ну, что ты нам сегодня споешь? – обратилась хозяйка к Рулону.

– У меня есть песенка про ведьму, – заявил он.

– Ну давай, лабай, – приказала она.

Руля встал на стул, как на импровизированную сцену, и завыл протяжно:

«За окном зловещая вьюга,
Свет свечи дрожит на стене.
Я в комнате мрачной склонилась над книгой,
И черное дело готовлю себе.
Магии черной листаю страницы,
Черное зло через край уже льет.
Как только кровью закат обагрится,
Мои заклинанья начнут хоровод.
Эй, род людской, скоро вас я достану,
Болезни и порчи на всех напущу,
Траву иссуша, разбужу все вулканы,
Я миссией злой над землей пролечу».

Самки вскочили и закрутились по комнате под эту песню, сразу превратившись в злых ведьм. Рулон продолжал:

«День за днем и год за годом,
Черных знаний растет гора.
Осталось теперь мне совсем уж не много,
Как я извлеку из земли корень зла.
Нальюсь черной силой и черной книгой,
Ужасную вам объявляю войну,
И с клятвою дружбы из адского пекла,
Ко мне на порог приползет Вельзевул», –

страшно завыв, закончил Рулон свое выступление. Толпа дико захохотала и зарадовалась.

– Представляете, – сказала Неля, – это пел Градский, который сентиментальные романсы по радио теперь напевает. Пока учился в школе, он был умнее. Концерт у него был «Черное дело».

– Черное дело, – задумчиво произнесла Марианна. – Сосунки, – уже властно сказала она, – давайте на горшок да по койкам, а мне пора.

– Ой, куда? Зачем? – заскулили чадосы.

– На черное дело, – жестко изрекла Мэри и скорчила злобную рожу.

Затем она встала и гордой грациозной походкой вышла из залы. За ней вышли две самки. Санчо остался укладывать сосунков.

– Ну, что, мой милый, – обратилась хозяйка к Рулону, – сегодня у тебя горе.

– А что такое? – встревожено спросил Рулон.

– Дело в том, что Лера умерла.

– Как? – опешил он.

– А вот так, – бросила Мэри, – и она перед смертью оставила свою последнюю просьбу.

– Какую? – промямлил Рул.

– А такую: она хотела, чтоб ты напоследок оттрахал ее.

– Оттрахал?! – испугался он. – Зачем?

– Наверное, она любит тебя, – сказала Мэри. – В общем, давай собирайся, она уже лежит в могиле, ждет тебя. Мы специально ее не закапываем.

Рулон содрогнулся от ужаса. Мысли бешено зароились в его голове, навевая жуткие образы и уводя все дальше от реальности.

– Дак, это же некрофилия, – прошептал он.

– Ну, называй это, как хочешь, – сказала она. – Я бы это назвала сошествием Христа в ад. Знаешь, когда его распяли, он умер, то три дня он находился в аду, а затем воскрес и еще мотался сорок дней по Земле до своего вознесения. Так что добро пожаловать в ад, – сказала она с хищной улыбкой. – Ну, хватит базарить, собирайся, пойдем.

Они оделись и вышли. Рул опять пытался все увидеть в категории «образ – оценка – реакция» и начал входить в отрешенное состояние.

– А что такое смерть Христа и его воскресенье? – спросил он.

По дороге Марианна молчала. Они шли по дороге почти в полной темноте. Дул прохладный ветер, вокруг виднелись силуеты деревьев. Где-то далеко, рядом со станцией маячил круглый блин фонаря. Они прошли через небольшой лес и оказались на старом деревенском кладбище. Завернув в какой-то его угол, они подошли к свежей могиле, которая не была закопана. Ее зев чернел, как врата в иной мир.

– Ну, что, Христос, – заговорила с ним Марианна, – смерть Христа – это отделение сознания, которым он является, от тела, чувств и ума. Он отделяется, исчезает, умирает для них, и затем он соединяется с Богом. Это его воскрешение, рождение свыше, когда он обретает себя самого вне тела, чувств и ума. И когда он возносится к Богу, то за счет этого контакта и через него Святой Дух снисходит в существо человека и преобразует его: тело, разум и чувства, которые должны быть трансформированы в Божественные орудия.

– Ну, что, будем распинать тебя или нет? – спросила она, окинув взглядом близлежащие деревья, примеряясь, на котором из них удобней будет болтаться Рулону.

– Ну, что, где молоток-то с гвоздями? – спросила она.

– Ой, не надо, – залепетал он.

– Что расхотелось быть Христом? – глумливо произнесла она. – Давай, давай отрешайся от тела. Да что-то молоток мы забыли, тебе повезло. Но у нас есть веревка, давай тебя к дереву привяжем?

– А зачем? – спросил он.

– Ну, как зачем? Христос терпел и нам велел. Он ведь болтался не на кресте, а на дереве жизни. По нему он спускался сперва в ад, а потом поднялся в небо к Отцу. Давай мы и тебя к дереву привяжем. Вот к этой березе – чем тебе не дерево жизни? Прикинь?

– А может, я так залезу на дерево? – испуганно спросил Руля под дикий хохот самок.

– Ну, давай, залезь, покукукай там.

Он вскарабкался на первый сучок дерева и сел там.

– Ну, вот ты и на Голгофе, – сказала Марианна. – Теперь слезай с дерева и отбрось хвост. Пора уже и в ад спускаться.

Рудя спрыгнул и отряхнул руки.

– А что я буду делать в аду? – дрожащим голосом спросил он.

– Ну не менжуйся, держи хвост пистолетом. Лера уже вся истекает, лежит в гробу и ждет тебя. Давай, не ссы, конявый. Ты же должен умереть для тела, чувств, ума. Давай, отделяй себя от них, полезай в могилу.

«Да, я должен умереть», – решил Рул и, весь передергиваясь от страха и отвращения, стал спускаться в могилу по веревке, которую держали самки. Спустившись, немного испачкавшись в глине, он нащупал впотьмах какой-то ящик. «Гроб», – осенила его страшная догадка. В гробу лежали чьи-то ноги, которые он нащупал осторожно, двигая рукой, и тут же отдернул ее.

– Ой, я боюсь, у меня не встанет, – пролепетал он.

– Ну, если не встанет, ты языком ее там полижи, – сказала Эмма.

Самки заржали.

«Я не тело, я не чувства, я не ум», – твердил себе Рулон, чтоб успокоится, стараясь смотреть на себя со стороны и, как во время прыжка с парашютом с борта самолета падают в бездну. Он нащупал ноги покойной – они еще не затвердели. Он раздвинул их и стал доставать из штанов свою пипетку. Но она безнадежно висела.

«Что же делать, что же делать, что же делать?» – думал он. И тут вдруг труп схватил его и потащил на дно гроба. От страха Рулон потерял рассудок и издал пронзительный, полный ужаса вопль. Не помня себя, он выскочил из могилы и помчался прочь. Но тут же растянулся, получив подсечку Марианны. Она навалилась на него и прижала ему коленом шею.

– Держи дурака, пока в лес не убежал, – сказала Эмма и схватила ноги Рулона.

На помощь им подоспела Нели. Он еще не много побился, но придя в себя затих, успокоился.

– Ты что задрыгался? – спросила его Марианна.

– Труп ожил, – с ужасом сказал Рул.

– Ну и почему же ты не обрадовался?

– Но он схватил меня.

– Ну и что страшного, это он любя, – парировала Марианна, отпустив Рулона. – Ну, что, ссыкло, напрудил в штаны? Давай, полезай в могилу. Она уже ждет тебя.

– Кто? – испуганно спросил Рулон, хотя он уже стал думать, что его разыгрывают.

– Кто, кто? – отозвалась Мэри. – Смерть – вот кто.

Самки заржали. Рулон, уже немного взяв себя в руки, но все же с опаской стал спускаться в могилу. Поставив ноги на землю, он стал осторожно нащупывать гроб, но там никого не было, только лежало какое-то тряпье.

– Тут никого нету, – изумленно произнес он.

Самки снова забалдели.

– Значит, труп сбежал, – сказал Эмма.

– Ну, тогда ты сам ложись в гроб и помирай, – добавила Мэри. – Помни, что твоя ложная личность должна умереть вперед твоего тела, не то ты отправишься в ад, дорогой.

– Ой, почему? – спросил Руля.

– А куда, мой милый, может еще отправится ложь, которую ты принимаешь за самого себя. Ложь отправится к своему отцу Люциферу, понял?

– Да, я понял.

Рулон лег в гробик, сложил руки на груди и подумал, что все, что я знаю о себе, это ложь. То, что я Рулон, то что я сын своей матери, внук, брат, друг, враг, чадос, любовник, ученик и еще Бог знает что и кто. Все что он когда-либо о себе думал, воображал, представлял, мечтал – все это ложь. Лежа, он стал отрешаться от всего этого, отбрасывая от себя все это дерьмо. «Я просто свидетель», – чувствовал он, «я наблюдение», – видел он, – «я сознание тела, чувств и ума. Рулон же должен умереть, я не имею с ним ничего общего». Он лежал и все больше и больше отрешался от себя, становясь, как мумия. Через несколько часов он провалился в сон. Во сне он ругался с матерью, и в то же время он видел эту сцену со стороны, откуда-то сверху.

– Ты должен слушаться и учиться! – орала она. – Ты должен делать то, что я говорю! Ведь я твоя мать!

– Я не твой сын, это заблуждение, – отвечал он ей, – ты просто воображаешь, что я твой сын.

– Но ведь я тебя рожала, – возражала она со слезами на зеньках.

– Кошка тоже рожает котят, но она потом не бежит за ними всю жизнь и не мяучит. И ты ничего не воображай.

Тут он проснулся оттого, что кто-то полз по нему. Но проснулся он не так, как обычно. С ним было что-то не так. Он находился над головой и оттуда смотрел за действием своего тела, чувств и ума. Кто-то полз по нему, но он уже не реагировал как раньше заинтересованно, испуганно или еще как-нибудь. Он просто наблюдал за этим.

«Кто это может быть? – безучастно подумал он. – Может быть, Марианна или кто-то из самок?» Вскоре по каким-то неуловимым нюансам поведения, он догадался, что это была Лера. Воскресла она из мертвых или разыгрывала его – было уже все равно, он просто наблюдал это. Лера начала ласкаться к нему всем телом и возбуждать его. Тело Рулона откликнулось, он тоже стал гладить ее, но делал это так, как будто это был не он, а тело само действовало по какой-то своей программе. Все его существо могло действовать и без него, он же только наблюдал эту сцену. Лера стала раздевать его, он помог ей. Она была уже голой и стала тереться своей грудкой о его вялый член. Это возбуждало его плоть, и она начала набухать. Лера взяла его член в рот и начала его сосать и ласкать языком. Существо возбуждалось все больше. Хрен затвердевал, он же оставался только свидетелем, смотря на это откуда-то сверху. Внезапно он ощутил присутствие еще кого-то в могиле. Это были самки. Оказывается, они притащились и наблюдали за всем, что происходит. Но это не беспокоило его.

– Смотри-ка, ебля двух мертвецов, – сострила Мэри.

Самки захихикали, но он не придавал этому значение. Лера насела на его кол и начала плавно двигаться на нем, покачивая тазом. Он ласкал ее грудки и клитор, гладил ножки и живот. Его тело задышало интенсивней, энергия быстрей завибрировала в нем. Лера начала стонать от наслаждения. Его существо так же чувствовало приятное опьянение и эйфорию от ебли. Через некоторое время она замерла и, не вынимая его корня из своего лона, легла на него и замерла, как бы желая уснуть. Сверху их накрыли теплым одеялом. Самки вылезли из могилы, оставив их там вдвоем.

Вскоре Рулон заснул и попал в какой-то калейдоскоп событий: то он разговаривал с братом, то убегал от хулиганов, то с вожделением смотрел на Марианну, то постигал мудрость. Перед ним прошли все его роли, с которыми он отождествлялся, не понимая, что он только их свидетель.

Проснувшись утром, он потерял то необычное состояние, которое было у него ночью, и снова случайно обнаружил себя в гробу. С ним лежала Лера, но ничего не было видно. Крышка гроба была закрыта.

– Ой, что это? Нас похоронили? – забеспокоился он.

Лера проснулась и сладко потянулась.

– Ну и что, я же с тобой, – сказала она, прижимаясь к нему еще теснее.

Но Рулон не успокоился и стал толкать крышку рукой. Он с облегчением выдохнул, когда она поддалась и приоткрылась. Встав, они оделись и вылезли из могилы по веревке, которая была привязана к дереву и спущена в могилу. Пройдя немного по окружающему кладбище лесу, они очутились на поляне. Забрезживший рассвет уже осветил ее. На поляне у догорающего костра на охапках сена сидели самки. Судя по всему, они уже ждали Рулона и Леру.

– Во, мертвецы идут! Разбегайся кто может, – цинично произнесла Марианна.

Без лишних разговоров все встали и вместе поприветствовали появившегося на горизонте Ярилу, восходящего в виде солнечного диска. Подняв правую руку вверх, они трижды громко прокричали заклинательные слова: «Слава Яриле! Слава Яриле! Слава Яриле!», а затем, вытянув уже обе руки, стали напитываться лучами, совершая бег на месте. Сначала было трудно поднимать высоко колени, но чем более самоотверженными они становились, тем большая сила вливалась в них. Доведя свое тело до изнеможения и в то же время ощущая огромный духовный подъем, они совершили поклон, а затем направились к реке. По дороге Рулон рассказал все, что с ним приключилось ночью.

– Что же это было? – спросил он Мэри.

– Ты умер и родился свыше, – заявила она, – но не надолго. Когда-нибудь ты достигнешь этого состояния навсегда.

– А как это я родился свыше? – спросил Рул.

– Но ты же находился выше, над головой, там где живет твой Бог. Значит, ты умер для своего существа и родился для Бога, или в Боге. Вот, что значит свыше. Конечно, еще не до конца ты это сделал, но уже попробовал, как баба вафлю на клык, – съязвила она.

– А зачем ко мне пришла Лера? – продолжил Рулон возбужденно спрашивать.

– А для того, мой яхонтовый, что б ты учился жить в этом состоянии, умел все делать, будучи мертвым, как живой труп. Ведь, хотя ты и умрешь для своей личности, но твое существо-то продолжает жить. И нужно, чтоб ему не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы, – прикололась она. – Чтобы оно продолжило составлять список из проёбанных им баб. И что б никто не догадался, – запела она, – что трахается с мертвецом, что трахается с мертвецом.

Самки заржали.

Придя на берег осенней реки со стылой водой, по которой плыли жухлые листья и в промежутках между ними отражались облака и стоящие рядом желтые ивы, они разделись и, прыгая по очереди с крутого бережка, приняли омовение. Нырнув с головой в воду, Рул как будто опять оказался в долине тени смертной. Он задержал дыхание и повис в воде, как утопленник. Тело медленно дрейфовало, покачиваясь на волнах. Вместе с дыханием Рул заставил замереть все внутренние процессы и движения психики. Наступил миг абсолютной тишины и перед внутренним взором поплыли причудливые образы запредельных миров – включился третий глаз. Потом все исчезло и наступила полная пустота, как будто весь мир перестал существовать, остался лишь тихий, безмолвный свидетель. Рулону показалось, что прошла целая вечность. Из оцепенения его вывели дискомфортные ощущения тела, уже катастрофически нуждавшегося в кислороде. Включился ум и сказал, что, наверное, тело еще пригодиться и следует начать дыхание.

Вынырнув, Рулон подплыл к берегу и вылез на него. Ежась от холода, он стал натягивать на себя одежду. Тут подошла Мэри.

– Ну, что, Христос? – обратилась она к нему. – Вот, ты и прошел свою Голгофу, смерть и воскресенье, то бишь рождение свыше. Но так ты должен делать еще много раз, поднимая свое сознание вверх по дереву жизни. Так что распянайся, распянайся, мой милый, – напутствовала Марианна.

Развернувшись, она стала удаляться, и ее роскошные черные волосы развевались на ветру. Самки захихикали, заметив восхищенный взгляд Рулона, и развязно последовали за своей предводительницей. Рулон поплелся сзади, отслеживая возникающие образы.