Кот шёл по асфальту, расчерченному трещинами, как карта неизведанных миров. Он старательно делал то, что велела Марианна: шагал то слишком широко, то мелко семеня, считал дыхание на четыре — один-два-три-четыре, потом обратно — четыре-три-два-один. Потом начинал с двух, с трёх… Всё, чтобы не провалиться в привычные мысли, чтобы остаться здесь и сейчас.
«Я состою из привычек, — думал он. — Я никогда об этом не думал. Я был роботом. Ноги сами знали, как шагать. Рука сама тянулась к зубной щётке. Ум сам жевал одни и те же мысли. Я был слепым механизмом природы… и очень редко во мне включался человек».
В школе над ним смеялись. Двое хулиганов выскочили из-за угла и загоготали.
— Эй, Дурень! Штаны порвёшь!
— Урок ходьбы пропустил?
Кот вспыхнул. Внутри всё закипело. На миг он увидел себя в блестящих доспехах на пьедестале, а их — жалкими рабами у ног. «Козлы! — подумал он с гордостью. — А я тут подвиг совершаю. Над собой работаю. Мне за это медаль полагается. Вот скоро я просветлею и докажу всем, что я лучше их!»
Он фыркнул и, сохраняя остатки достоинства, семенящим шагом двинулся дальше.
В классе Кот плюхнулся на стул рядом с Марианной. Она сидела яркая, как всегда — в красной блузке, с крупными серьгами, волосы — чёрная гроза. Глаза видели всё.
— Я себя побеждал! — выпалил Кот, заглядывая ей в лицо. — Ты не представляешь! Надо мной смеялись, но я выстоял. Я почти… просветлел!
Марианна медленно повернулась. Взгляд был насмешливый и острый.
— Молодец, говно.
Кот отшатнулся, будто его ошпарили.
— Только вот, — продолжила она, и голос её ударил, как пощёчина, — пока что ты не просветлел, а укреплял свой поганый эгоизм. Думал, что ты лучше других? Это такая же часть робота, как и длина шага. Только психический механизм. Вредная привычка хвалить себя и осуждать других, чтобы сохранять свой гребаный комфорт. Чтобы получить конфетку: «Я хороший». Понял, придурок?
Она наклонилась ближе, шепот стал оглушительным:
— А потом будешь страдать, что всем плевать, что ты там делаешь. Что ты — не признанный гений среди говна и привидений.
Кот сидел парализованный. В голове будто работал огромный завод: конвейер штамповал мысли «Я особенный», «Я лучший». И молот Марианны с грохотом разбивал их в пыль.
— Чёрт… — простонал он, ударив себя по лбу. — Я и в мыслях — такая же машина! Зомби! Дурак! Свинья заносчивая! Мать сказала, что я особенный… вот я и стал гордиться, как все идиоты. Да ещё в духовность своё эго тащу! Говно я, урод…
Он замолчал. И вдруг лицо его осветилось чистым, настоящим пониманием. Он посмотрел на Марианну без злости — только с благодарностью.
— Спасибо… Спасибо хулиганам. Они не дают мне кичиться собой. Разрушают этот долбаный механизм. Пусть больше смеются. Пусть прикалываются. Чтоб я не спал. Чтоб не был сломанным биороботом.
Марианна одобрительно подняла бровь.
На уроке учитель монотонно бубнил у доски. Кот решил не тратить время зря и начал считать дыхание. Но сознание сразу уплыло — в яркий, как мультик, мир, где он был могущественным воином, окружённым прекрасными девами.
Резкий контраст — серая классная реальность: одноклассники швыряли бумажные самолётики и стреляли «харкалками». Один самолётик едва не попал ему в голову.
— Марианна, — шепнул Кот, — почему так скучно считать дыхание?
Она повернулась. Глаза горели.
— Идиот! Ты не видишь, что привык к дешёвым развлечениям, которые подсовывает тебе ум? К своему гребаному внутреннему телику!
В этот миг Кот будто увидел свою голову старым телевизором: на экране скакали клоуны-мысли, мелькали рекламные ролики-воспоминания, мигал порно-канал мечтаний. Всё кричало, мигало, требовало внимания.
— Но что это за впечатления? — продолжала Марианна. — Пустые мечты, глупые мысли, повторение того, что сказали разные уроды. Этим ты калечишь себя, придурок! Из-за этого ты ничего не видишь — ни вовне, ни внутри. Ты — слепая скотина!
Экран в голове погас. Осталась тишина и темнота.
— Счёт помогает достичь внутренней тишины, — уже тише сказала она. — Ясности. Видения. В котором ты увидишь реальность. Ты столько увидишь в себе говна, что тебе не надо будет ходить в цирк. А избавившись от этой клоунады… ты сможешь увидеть и Бога.
Вечером Кот сидел в позе лотоса в полутёмной комнате. Мерцали золотистые свечи, пахло благовониями. Сначала в голове, как на помойке, крутились обрывки обид, глупых песен, пошлых образов. Но он упорно возвращался к счёту.
И вдруг шум стих. Цифры растаяли. Наступило безмолвие.
В этой тишине он начал видеть. Пылинки в луче закатного солнца превратились в танцующие бриллианты. Дыхание стало симфонией океана. Собственные руки оказались удивительным живым механизмом, полным энергии.
«Как я мог жить в этом хаосе? — подумал он потрясённо. — В обрывках воспоминаний и гнилых мечтах? Я был безумен. Опьянён этим. Я зомбировал себя всем, о чём думал. Многие мысли разрушали меня, делали уродом. Поэтому буду ещё больше медитировать, ещё самоотверженнее считать дыхание… чтобы спастись от кошмарного сна».
Он открыл глаза. Мир не изменился, но теперь Кот видел его настоящим. Без фильтров. Ясным и невероятно красивым в своей простоте.
На следующий день во дворе он подошёл к Марианне. Взгляд был твёрдым и осознанным.
— Марианна. Чаще меня ругай. Бей мне по яйцам, если я усну. Без посторонней помощи, без толчков невозможно справиться с этим злом. Только боль и дискомфорт меня пробуждают. Это — мои лучшие друзья. В покойчике и праздности я ни к чему не приду.
Марианна посмотрела на него. Впервые на её лице появилась не насмешка, а настоящая, тёплая, почти материнская улыбка. Она подняла руку и легонько щёлкнула его по лбу.
— Проснулась, свинья.
Уже уходя, бросила через плечо:
— Только усни мне, придурок, и ты получишь хорошую оплеуху.
Кот смотрел ей вслед. Он не был обижен. Он был счастлив.
— Спасибо, — тихо сказал он.
А потом пошёл дальше по улице. Шаги всё ещё были немного неуклюжими — он продолжал экспериментировать. Те же хулиганы на своём месте снова начали смеяться, показывая на него пальцами.
Кот остановился, посмотрел на них… и улыбнулся. Искренне, добро. И продолжил свой путь — трудный, неудобный, но единственно верный путь к тому, чтобы стать Человеком.