– Ну, что, скотина, пора тебе сменить свое амплуа, – заявила Марианна Рулону.
Они сидели за партой на галерке и пиздели, пока преподка что-то корябала мелом на доске. В окно заглядывало солнце сквозь ветви старого клена, росшего во дворе школы с незапамятных времен.
– Как же я сменю его? – спросил он.
– А очень просто. Ты тут все в козлах кентуешься, прикинулся пай-мальчиком. Это меня уже заебло. Теперь тебе, чтоб продвигаться в своем скоморошестве, нужно сменить роль, стать немного хулиганом, шутом-петухом. Если ты не сменишь роль, то не сможешь сделать свою личность гибкой и текучей. Не ты будешь ее хозяином, но она поработит тебя. Понял, придурок?
– Да, – промямлил он.
– Ну, вот, давай тогда врежь по спиняке Бажену, поставь ему гычу.
Бажен был чадосом, отличником, коий всегда сидел впереди Марианны и был ее живой шпаргалкой. Минуту поколебавшись, Рулон собрался с духом, разозлился и врезал по хребтине кулаком. От неожиданности тот выронил ручку.
– Ну, че? – завозгудал тот, повернувшись к обидчику.
– В очо, не горячо? – ответил ему Рул, глумливо улыбаясь и корча из себя хулигана. Хотя голос и срывался на фальцет.
Удивившись такому преображению Рулона, Бажен отвернулся, но тот снова врезал ему кулаком, уже по уху.
– Ну, ты че?! – загалдел Бажен.
– Хуй через плечо, – ответил ему Руля и гадко заржал.
Бажен обратился к Мэри, своей королеве и повелительнице, и заскулил:
– Ой, он меня бьет. За что? Я ведь все только хорошо делал для тебя?
– Не вой, Бажен, – ответила ему Мэри, – это тебе так, для профилактики, здоровее будешь.
– Ну ладно, а теперь иди, врежь Ложкину, – предложила она.
– Вломить Ложкину? – оторопел Рулон. – Да он же меня уничтожит, – испугался он.
– Ну, что в штаны навалил, конявый, давай, хотя бы мысленно делай – это уже будет шаг вперед.
Немного помолчав и осмотревшись вокруг, она добавила:
– Давай-ка сорви урок. Садись в позу лотоса, скрести ноги и бегай по классу на одних руках, пока учило не взбаламутится и не пойдет за завучем. Понял, паскуда?
Рулон опешил. Так вести себя с учителями он еще не привык. На это был способен и не любой хулиган, а он-то, чадос, подавно.
– Ну, что завис? Ты должен сделать это, чтоб победить свою роль, почувствуй, какой ты раб своей роли. Чуешь, свинья?
– Да, – с грустью, – ответил он. – Но что делать?
– Снимать штаны и бегать, – глумливо ответила Мэри. – Давай, приступай к заданию!
Войдя в состояние идиотской радости, Рулон сложил ноги, спрыгнул со стула и побежал на руках по проходу между партами к доске. Ребетня забалдела, увидев его за сим делом. Училка вылупилась на него так, что у нее чуть глаз не выпал.
– Немедленно прекрати! – завизжала она, ухватившись руками за края учительского стола.
Но Рулон бегал и бегал на руках у доски с идиотской рожей. Класс давился со смеху.
– Рулонов, встань, остановись! Прекрати! – надрывалась учило. – Ты что, свихнулся? – выла она.
Но он как будто не слышал ее и стал кувыркаться по классу. Вой и гогот в аудитории стал заглушать визгливое вытье преподки. Ребята залезали с ногами на парты, провожая взглядами Рулю, весело подзадоривая его. Не выдержав, училка выбежала из класса. «Ну, что, пора сматывать удочки, – подумал Рулон, вставая с пола. – Пока завуча не привели».
Он взял свой портфель и под свист и улюлюканье пошел к выходу, показывая нос и уши всему классу. Напоследок он взглянул на Мэри и, увидя ее довольный взгляд, удалился. Внутри у него все же свербило неудобство за свое поведение. Старые стереотипы давали о себе знать. Не просто было расставаться с закостенелой ролью, в которую его вогнало общество и врожденные черты характера.
Пройдя по тихим школьным этажам, он выперся на улицу и пошел к дереву, стоящему рядом с входом в школу, где он увидел утром распятую собаку. И сейчас она все еще болталась здесь. Лапы ее были прибиты гвоздями к стволу тополя. Глаза выткнуты, шерсть на животе сожжена. Не зря сегодня ночью из окна слышал чей-то дикий вой. Это местная шпана пытала собаку. Ходили слухи, что енто сделал Картавый, славящийся своей свирепостью и беспощадностью к жертвам.
«Да, – подумал Рул, – если бы он не боялся ментов, то мог бы и меня распять здесь, на дереве, точно так же. Да и многих других. Дети – самые злые и беспощадные существа на Земле. Дай им волю, и они быстро уничтожат тебя. Недаром больше всего ужасов творится на малолетке, где какого-нибудь козла могут задолбить до смерти. Вон, пришел оттуда Шурик, так ему там все отбили. Так молотили по грудянке, что теперь любое прикосновение к ней вызывает жуткую боль. Вот они тебе – цветы жизни».
Погуляв по двору школы, он вернулся назад перед началом следующего урока. Им было пение. Зайдя в класс, Рулон застал там Марианну, красящую ногти новым лаком. Урок еще не начался, и ученики слонялись между партами, прикалывались и пиздели.
– На, вот, тебе гвоздь, попорть-ка песнику пластинки, – сказала Марианна Рулону.
Рул взял гвоздь и, подойдя к патефону, процарапал на пластах бороздки. Устроив такое западло, он радостно сел на место. Вскоре начался урок. Песник что-то попиздел о величии классической музыки, и стал ставить пласты на игру в патефоне. Но вместо классической, музон получился, прямо сказать, охуительный. Игла соскакивала и повторяла один и тот же фрагмент музыки. Песник перебрал все винилы, но концерт так и не состоялся. Раздосадованный, он взял свой баян, и стал разучивать с учениками какую-то педерастическую песенку пионеров. Марианна опять толкнула Рулона в бок, подначивая его к бузе. Он понял намек и, войдя в состояние разбитного веселья, затянул, перекрикивая других: «Боже царя храни!». Класс покатился со смеху.
– Рулонов, не срывай урок, – строго сказал песник.
Но тот снова стал дурачиться и запел песню педерастическим фальцетом. Народ забалдел. Песник схватил указку, и стал ей хуярить Рулона, намериваясь стёбануть по голове и ушам и возмущенно крича:
– Не срывай урок, падлец!
Но он уже был готов к подобной выходке и стал уклоняться от ударов, защищаясь портфелем. Пофехтовав с указкой, песник снова принялся гнусить пионерскую лабуду.
– Ну, что, скоморох? – заметила ему Мэри, которая специально осталась на этом идиотском уроке, чтоб поднатаскать Рулю в шутовстве. – Потихоньку осваиваешь роль хулигана?
– А сколько всего бывает ролей?– спросил Рулон.
– Всего их 12, – сказала Марианна, – по числу знаков зодиака. – Три из них связаны с пассивной энергией Нави. Это – роль козла отпущения, ленивой свиньи и безликой рыбы. Ты уже хорошо их освоил, но эти три роли отнимают силу, т. к. связаны с Навью, миром мертвых. Вот почему тебя забивают в школе. Чтоб тебе жилось хорошо, нужно освоить три роли мира Яви.
– Вы что болтаете на уроке? – заорал песник, увидев, что Рул с Мэри не поют, как все.
– А у меня что-то голос сел после нашего общения, – деланно захрипел Рулон.
Класс покатился со смеху. Кто-то застучал линейкой по парте.
– Тогда сиди и молчи, не мешай занятиям, – заявил песник.
Рулон сел и опять стал болтать с Мэри.
– Итак, роли Яви, управляющие этим миром: лидер-лев, хитрая лиса и шут-петух.
– Сейчас, когда ты захрипел и стал дурачить песника, ты проявился как хитрая лиса, а когда дебоширил, ты был шут-петух. А пейник из себя разыгрывает формального лидера, пытается быть львом, драный кот, – сказала она. – Вот я или Ложкин больше похожи на лидеров. Сечешь?
– Да, – ответил Рул.
– Рулонов, немедленно встань и выйди из класса, – заорал песник, заметив их болтовню.
Рул взглянул на Марианну, что скажет она, ведь песнику он и не собирался подчиняться.
– А, ладно, пойдем, погуляем, – сказала Мэри.
Рул встал и пропустил ее вперед. Она встала и демонстративно вышла первой из класса, т. к. выходить вслед за Рулоном ей было в западлу. Он вышел за ней, опрокинув свой стул и хлопнув дверью.
– Певень проклятый, – злобно сказала Мэри, – он у меня еще попляшет. Ишь, падла, не дал нам попиздеть, сука. Придется нам с тобой посидеть здесь на подоконнике, т. к. ты еще не сделал все, что я задумала для тебя.
– Так вот, хитрая лиса обычно бывает левой рукой льва, его советником, т. е. действует на него хитростью, а шут-петух – его правая рука, шустрило, исполнитель у роли лидера. Эти роли держат массу в коллективе, – продолжала говорить Марианна, сидя на подоконнике.
Рулон почтительно стоял рядом, напротив нее и старался запомнить каждое ее слово.
– Ну, что лупишься, давай-ка скажи, какие основные качества этой троицы?
Почесав голову, Рулон сказал:
– Наверное, лиса – хитрость, лев – опасность, а петух – наглость.
– Ты верно догадался, милый. Итак, у каждой роли есть свое качество. Есть еще три роли Прави, внешнего мира. Это гриф-жрец, благородный олень и белая ворона. Сейчас, вот, я поучаю тебя, значит, я – жрец, а когда ты пререкаешься с матерью или училами, ты становишься белой вороной. Иуда тоже ей был. Как ты думаешь, какое ее качество?
– Ну, наверное, вредность, дух сопротивления.
– Ну, что, вполне правильно ты кумекаешь. Ну, а олень?
– Это – Павка Корчагин, готовый лечь костьми ради принципов системы, в которой он находится.
Прозвенел звонок, и ребетня вывалила из классов беситься и свинить на перемене. Вскоре вышел и певень. Он прошел по коридору в другой его конец, закрыв дверь кабинета, где он обычно находился во время перемены. Мэри проводила его недобрым взглядом.
– Вот она, сука прошла. Давай, вставь ей монету в замок, пусть попрыгает у двери, – сказала она.
Рулон подошел к двери и сунул в замок копейку. А потом, взяв кусок мела, написал на двери: «Пейник – пидор» и, выкинув мел, направился назад к подружке. Пацаны, окружив дверь, прикалывались над надписью и стали что-то подрисовывать к ней ручкой.
– Также есть промежуточные роли, – как ни в чем не бывало, продолжила Марианна. – Между миром Нави и Прави – рабочая лошадь. Смотря, на что она будет работать, туда и попадет: на общество, на семью, на дядю – значит, в ад, на Бога – в мир Прави. Между миром Нави и Яви – льстивый шакал. Сам он слабый, того и гляди станет козлом. Но, когда льстит, то может чего и получить у сильных мира сего, тобишь Яви. Между миром Прави и Яви – дружественный пес. Для него, дружба – главное. Но вот вопрос, с кем он дружен, с миром или Богом? Теперь вспомни наш класс и посмотри, кто какие занимает в нем роли. Во, гляди, две телки идут, – сказала Мэри. – Иди-ка, защупай их.
Рулон развязно, как пьяный подвалил к девкам, схватил их двумя руками за кунки и закричал:
– Здорово, телки! – девки завизжали и отпрыгнули от него.
– Хам, дурак! – стали они костерить его.
– Что естественно, то не безобразно, – сказал Рулон и стал бегать и ловить их по коридору.
Они с визгом стали разбегаться. Он все-таки зажал одну из них у стены и замацал ее задницу. Та, влепив ему пощечину, вывернулась и, вся покраснев, убежала.
– Давай, давай, Рулон! – орали ему знакомые пацаны.
Он побежал за ней вслед, но она уже скрылась из поля видимости Мэри. Поэтому, не солоно хлебавши, он вернулся к ней. Она сексуально улыбнулась и подмигнула.
– Что, растешь, ловелас? – произнесла она. – Ловко ты их схватил.
– Я хвать ее за шницель, а он мокрый, – пошутил Рулон.
Они расхохотались.
– Да, роль шута-петуха осваиваешь, молодец, дурак. Но помни, ты всегда должен быть только зрителем своей роли.
– Как это? – спросил Рул.
– А очень просто: играешь, а сам наблюдаешь за собой со стороны. Эти роли, они все в тебе, мой милый. Твоя ложная личность состоит из этих 12 ролей, но в жизни ты проявляешь их в зависимости от того, в какую среду ты попадаешь. Как говорится – молодец против овец, а против молодца и сам овца. Вот, скажем, в компании хулиганов тебе бы трудно было быть шутом-петухом. Там ты бы стал безликой рыбой или козлом, а среди чадосья у тебя уже получается. Чтоб проявить роль, нужно соответствующую ей энергию, и эта энергия должна превышать энергию среды. Например, чтоб быть лидером среди хулиганов, ты должен быть намного более активным, чем они. Но среди чадосов легче быть лидером. Но чтоб среди чадосов стать козлом, тебе нужно уже совсем много иметь тяжелой вязкой энергии Нави. А чтоб быть грифом-жрецом среди ученых учеников, нужно чтоб твоя светлая, дарующая понимание энергия Прави превышала их. Сечешь?
– Да, – задумчиво произнес Рулон. – Как вот только научиться накапливать енти энергии?
– А для этого, мой милый, ты должен в воображении и в жизни играть нужную роль.
Уже давно прозвенел звонок на урок, но они все сидели на подоконнике и пиздоболили о своем.
– Ну, ладно, хватит трепаться, – сказала Мэри, – давай-ка к делу. Заломись-ка в какой-нибудь класс и прикинься пьяным, нарабатывая в себе роль шута-петуха.
Рул подошел к первой же двери и просунул в нее свою голову, а потом и зашел в класс, пошатываясь, как пьяный. Ученики весело завизжали, а преподка от удивления выронила мел, которым до этого что-то корябала на доске.
– Ну, что, учила, – стал пьяно, заплетающимся языком буравить он, – мел-то зря не кроши.
Класс заревел от хохота.
– Сейчас же выйди!!! – стала орать преподка.
– Давай, хуйне-то ребят не учи. Смотри, чтоб все по уму было, – сказал он и хлопнул дверью.
Марианна встречала его лукавой улыбкой.
– Вот как накачивают энергию роли, дорогой. Чем трудней условия, тем лучше оттачивать роль. Моя жизнь была трудной, и это помогло мне хорошо отрабатывать многие роли. Все началось с того, что как я только родилась, меня бросили в холодный, уже подтаивающий весенний снег. Такой обычай принят у цыган. Подержали там несколько минут, а потом завернули в пуховые шали и увезли. Этот обычай помогает стать сильней, выносливей уже с самого рождения.
Но вот, когда мне было около 12 лет, я решила: «Хватит, пора мне уже познавать жизнь, деньги начать зарабатывать». И я пошла на панель, на блядки, то бишь. Стою я у ресторана, а рядом здоровые курвы шипят, цыкают на меня, в общем, с конкуренткой борются. А у меня в кармане нож. Достаю его, мол, смотрите, бляди: кому я не нравлюсь, подходи, перышком пощекочу. Жестко, злобно смотрю им в глаза, как волчонок. Сразу притихли прошмандовки. А я тогда была уже ничего, на 16 тянула. Стою, смотрю на мужиков. Бомжей, пропитух отшиваю сразу: «Иди, мол, ищи себе дешевку». Жду, кто мне нужен, смотрю, нормальный мужик идет, богато одетый, неагрессивный. Тут я его хвать, своим желанием – и зацепила.
– Знаешь, у каждого человека вот тут, – указала она на солнечное сплетение, – сила желания живет. И сама она без ведома человека за все подряд цепляется и тащит его. А я сама стала им владеть. Откель не надо, отцепляю, не потакаю, значит, желанию без разбора. А если чего пожелаю сама, так не отцепляюсь, пока не добьюсь желаемого, не суюсь, значит. И вот, вижу мужика того. И раз, направляю на него свою силу. Говорю и чувствую: «Ты будешь мой». И сама иду к нему, не дожидаюсь с моря погоды, подхожу и спрашиваю: «Двушку, позвонить». Он роется в карманах, двушку ищет – мол, «доброе дело делаю». А я уже стою перед ним и как бы проникаю в него своим существом. «На, мол, двушку». Я дальше, мол, «не сводите ли меня в ресторан, не накормите ли, а то я голодная». Говорю любезно, вкрадчиво, заискиваю с ним, манерничаю. Прям роль – льстивый шакал, а внутри властно тяну его своим желанием, как лидер-лев. Он соглашается. Ну, все, думаю, теперь тебе хана. Пошли, сели за столик. Он меня кормит, я с ним беседую. Он говорит: «Я думал тебе 15 лет, а ты так со мной говоришь, как будто всю жизнь прожила». Я говорю: «Жизнь-то тяжелая, вот я рано и взрослею». Пожаловалась ему на тяжелую жизнь специально, самой-то мне моя жизнь вполне нравится. Просто, чтоб включить его, пробудить участие, расслабить. Тут он и попался. Поехали потом к нему на хату. А у него специальная хата была для блядей, отдельная. Любил он баб. Тут я ему решила все, что могу показать, но хитрость у меня была. Тут я уже все больше в роль хитрой лисы переходить стала. Сосусь с ним, ласкаюсь, на клык беру, а туда не даю, целку из себя ломаю. Так специально, чтоб еще больше раздразнить, завести его. Ведь все недоступное манит. Он говорит: «Ну и фант ты. Так все умеешь делать, как будто всю жизнь этим занималась. И в то же время целка. Ну и дела». Ну, а я кручу, играю с ним в игру «а ну-ка отними». Говорю, мол, в следующий раз, может, и отдамся вся. Он аж завелся. Интересно ему. Не может успокоиться. Все не поймет чего-то. В общем, раскрутила его так, что хавать ему стало не на что, только встречами со мной и жил.
Тогда я уже вошла в роль лидера-льва, а он – дойной коровы. Но вскоре мне все это надоело, слишком уж стало все обыденно и скучно. Я хотела развиваться дальше. Ждала новых, опасных приключений. А эта связь начала тормозить мой рост и походить на семейку. Конечно, и во время нее я не спала, и меня часто можно было видеть у ресторана, да и в других подобных местах, где я ловила свои новые жертвы. Но с кем-то быть долго я не собиралась. Таков уж мой принцип. Если хочешь сохранить себя, быть собой, то буть одна, будь целостной, а не половинкой, не придатком к кому-то. Только тогда человек может быть Богом, когда он не делит себя на части с кем-то еще.
Как присушила я его, так и отсушку дала ему. Отпустила от него силу своего желания. Захотела, чтобы он охладел ко мне, ведь брось я его, а он продолжай обо мне думать, это бы нарушило мой душевный покой. Поэтому, я его и отсушила. Он охладел ко мне, и я ушла, чтоб уже никогда к нему не вернуться. Так, мой милый, я сделаю и с тобой, – сказала она, вставая с подоконника.
– Со мной? – забеспокоился Руля. – Нет, не надо. Я же у тебя учусь.
– Надо, Федя, надо! – изрекла она, направляясь на выход из школы.
Они спускались по школьной лестнице, Рулон несколько сзади.
– Но, в отличие от него, тебя я не остужу. Сохни по мне всю жизнь, дорогой. Остудить себя ты должен будешь сам, мой милый.
– А зачем? – залепетал он. – Я хочу быть с тобой всегда, я тебя люблю.
– Все это – детский лепет, – оборвала его Марианна. – Любить ты должен одного Бога, и для этого охладеть ко мне. Понял, придурок?
Выходя из школы, Рулон отпустил мощную дверь, которая, притянувшись сильной пружиной, громыхнула вслед за ними. Руля шел за Марианной молча, не зная, что и сказать. Он знал, что она права, но расстаться с ней казалось ему хуже смерти. Все внутри Рулона мутилось, когда он выходил с ней из школы, спускаясь по парадной лестнице. Во дворе школы стояла группа хулиганов, во главе с Булей.
– Ну, что, будешь залупаться на Булю? – спросила Марианна Рулона.
– С Булей? – опешил Рулон и сжался от накатившей на него волны страха.
– Что, слабо тебе? Ссыкло! Теперь ты сечешь, что ты молодец против овец?
Сильно, как никогда, Рулон ощутил зависимость от своей роли. Буля бросил недобрый взгляд на Рулона, но, увидев, что он идет с Мэри, связываться с ним не стал.
– Ощущай, как хулиганье закозлило тебя, загнало в школе в четкую роль. Не просто тебе теперь будет из нее выбраться, милый.
Рулон пристыженно молчал, стараясь наблюдать за собой со стороны и не отождествляться с козлиной ролью. Наступая на тротуар, Рулон споткнулся на правую ногу, но удержал равновесие и не упал.
– Когда я работала шлюхой, – продолжила по дороге свой рассказ Марианна, – то тоже не все было так гладко. То подвалит, мол, плати за территорию, мол, что ты на нашей территории снимаешься? То лезут со своими услугами шмаровозы, сутенеры, то бишь: «Давай, мы будем тебя защищать». Пару раз защитят, а потом на субботник – братву обслуживать будешь. Хуиньки-заиньки. То пристанет какая-нибудь шваль, шантрапа. Ухо востро нужно держать, крутиться, а то завезут тебя куда-нибудь, бесплатно оттрахают хором, изобьют и бутылку в жопу вставят, а могут и куда-нибудь продать или на иглу посадить, тоже тебе удовольствие. Поэтому нужно чуять с первого взгляда, определять, кто перед тобой, не мечтать, не обольщаться, а лучше подходить самой к тому, в ком есть уверенность.
Так поработала я пару месяцев, врубилась в систему и пошла на курсы переквалификации, стала из шмары кидалой, так, чтоб деньги брать, а самой не трахаться. Просто посидеть, побазарить, мило поулыбаться и гудбай, Вася. Это мне больше нравится. Так что вращение в подобной среде многому может научить. Быстро будешь просекать роли, кто есть кто и в какую роль тебя загнать могут.
– А откуда ты знаешь об этих ролях? – спросил ее Рул.
– Еще из табора, милый. Когда я там жила в детстве. Это наша древняя славянская традиция. Теперь уже во многом утраченная. Так что учись, покуда я жива, – рассмеялась она.
Они прошли мимо дерева, где висела распятая собака. Мэри небрежно взглянула на нее.
– Вот так, смотри, и ты распят на своей ложной личности, сотканной из ролей, как эта собака на дереве. Эти роли образуют в тебе черную ложу, которая поработила твой Дух. Стремись поскорей освободиться от их влияния.
– А как ты научилась управлять своим желанием? – спросил Рул.
– О, это было еще в детстве, в таборе. Как-то раз я сидела со своей бабкой-ведуньей, и она показала мне конфету. Спрашивает: «Хочешь?», я отвечаю: «Хочу!». Она мне: «Почувствуй свое желание». Я прислушиваюсь и ощущаю, как что-то во мне как бы втягивает эту конфету. «Но этого мало. Направь волну желания вовне, как будто ты этим приказываешь мне дать ее». И тут, как будто что-то вспыхнуло во мне, и волна желания отошла от меня вместе с мысленным приказом.
– Вот, уже лучше, – сказала мне старуха. – Старайся, чтобы всегда от тебя исходила такая волна. Когда ты желаешь чего-то, она будет менять мысли и чувства людей, влиять на обстоятельства. Весь мир начнет подстраиваться под тебя, если эта волна будет достаточно сильной. А теперь почувствуй это желание, как силу. Пусть оно действует в тебе.
Я ощутила, как желание делает меня более хищной, хитрой, активной.
– Вот, видишь, – сказала ведьма, – эта сила сама преобразует тебя так, чтобы ты достигла силы. Только смотри, чтоб у тебя не возникли слабые мысли – лени, самосожаления, апатии, тогда они убъют твою силу, и ты в жизни ничего не достигнешь. Будешь слабой, несчастной и неудачливой.
С этими словами она дала мне сладость. С этого времени, а мне было тогда года три, я всегда, когда что-то просила: еду, одежду, помощь, должна была демонстрировать свое желание. Просто так мне ничего не давали, так что я часто ходила голодная весь день, пока не могла пожелать как следует, чтоб мне дали еду. В то же время меня ничем не ограничивали: бегай, прыгай целый день. Можешь играть и ночью. До меня никому не было дела. Это не сковывало мою волю и прививало мне вкус свободы и независимости. За это я благодарна цыганам. Если человека затыркивают с детства, не дают ему воли и в то же время все преподносят на блюдечке, то он вырастает бесхребетным слизняком, ни на что не способным. Это большое зло, которое делают родичи вам, русским, – сказала Марианна.
Беседуя, они незаметно дошли до дома Марианны и, поднявшись по лестнице, вползли в дверь ее конуры. Марианна прошла первой и повесила ключи на специальное место. Следом за ней завалил Рулон, прикрывая за собой дверь.
– Ну, что, слюнтяй, испугался, когда увидел Булю? – строго спросила его хозяйка, когда он снимал с нее сапоги.
– Да, было, – признался он.
– А где ты ощутил страх?
– Вот здесь, – сказал Рул, показывая на грудь.
– Нахер тебе труса праздновать, – бросила она. – Давай-ка хоть теперь, после драки помашем кулаками. Вон, видишь, груша висит? Иди, поколошмать ее с яростью, представляя, что это Буля. Выталкивай свой страх из грудянки.
Рулон с яростью заколотил по груше, сосредоточась на избавлении от страха, от которого он чувствовал какую-то подавленность и впалость своей груди, как-будто бы там была вмятина. От ярости эта энергетическая вмятина начала расправляться, и он почувствовал себя лучше. Рулон продолжал колотить по груше, представляя на ее месте всех врагов своей жизни. Ведь это все – память.
– Вот, это другое дело, – заметила Марианна. – Злись на врагов, не то они задавят тебя. Знаешь, посадили волка в клетку, а рядом, на привязи паслась коза. Волк злился, злился, а коза боялась, боялась и сдохла. Смотри, и ты не стань таким козлом отпущения.
– А знаешь, как крысиный вожак расправляется со своей жертвой – неповиновавшейся или провинившейся крысой?
– Нет, – сказал Рулон.
– А точно так же. Он просто ходит вокруг нее и шипит, дуется, злится, пока провинившаяся крыса не падает замертво. Вот тебе и астральное каратэ. Давай, изучай его получше, мой милый.
С этими словами она подошла к зеркалу и начала наводить марафет.
– Иди-ка приготовь чай, – скомандовала она Рулону.
Когда она пришла на кухню и села на стул, он, заваривая чай, спросил ее:
– Почему же я такой слабый, а ты такая сильная?
Мэри ухмыльнулась, взяв в руки кусочек печенья и рассматривая его.
– Ты не один, мой милый. Все вы русские – свиньи, такие слабые оттого, что вас плохо воспитывают.
Она взяла чашку, заботливо поданную ей Рулоном, и, немного посмотрев на него, выпила глоток чая.
– Вот, мать у тебя тетешкалась с тобой, ты ее и не уважаешь. Вырастила тебя слюнтяем. У меня родители были такие властные, отец – бог, мать – святыня. Никто им перечить не смел, в их присутствии дети затихали и почтительно стояли. Если кто не слушался, его нещадно били вожжами и чем придется. Так что дисциплина была строгой в отношении иерархии. Конечно, стариков все уважали, за счет этого клан был сильным. В нем были здоровые патриархальные отношения. Раньше так воспитывали и русских, но теперь все изменилось. Ты – тряпка, а твоя мать – истеричка и дура, отец – алкаш. Тебе не на что опереться, твоя родовая энергетика слабая. Остается только отрешиться от нее, как Ивану, не помнящему родства. А я с детства могла опираться на клан, и это делало меня сильней.
– Но разве твои родственники могли дать тебе мудрость?
– Мудрость – нет, но силу – да, – ответила Мэри. – Тебе твой род силы не дает, одну слабость, так что отрешайся от него. А я, чтоб род мой давал мне силу и в тоже время не тормозил меня своими установками, иерархией, намеренно представила себя главой рода, выше отца, матери, деда, атамана и т.д. Поставила себя над ними и этим заставила энергию рода работать на себя, одновременно не подчиняясь его установкам, иначе надо мной до сих пор давлел бы авторитет отца, матери и прочих. Это мне ни к чему, а ждать старости, чтоб самой стать главой своего рода, я тоже не собираюсь. Так что я это сделала сама, в медитации, – сказала она, допивая чай.
Ее глаза светились Силой и Мудростью. Она перевернула чашку вверх дном и поставила ее на блюдце. Отодвинула все это к середине стола.
– Ну, что, будешь продолжать род? – спросила она с лукавой улыбкой, подходя к Рулону и кладя ему свои холеные руки на плечи.
– Хуй-то, – ответил он. – На мне их род и закончится.
– Правильно говоришь, – ласково сказала она и уселась на колени к Рулону.
– Тогда на тебе мы замкнем производительную силу твоего рода, чтоб вся она перешла к тебе и чтобы никто больше не размножался. Может даже кое-кто помрет из твоих родственников, чтоб сила рода не уходила, – сказала она, заигрывая с ним. – Я также соединю тебя и с моим родом. Пусть через нас породнятся цыгане и русские. Ну, что, готов? – посмотрев на него с вызовом, произнесла она. – Тогда пошли!
Рулон легко с благоговением поднял ее на руки и понес в комнату. Там он бросил ее на кровать и стал раздевать, целуя при этом все части ее тела. Марианна помогала ему, хохоча и игриво посматривая на него.
– Ну, что, прихлопнем твой род одним махом? – весело произнесла она, помогая ему, снимать свой ажурный лифчик, под которым обнаружились две большие упругие грудки.
Рулон припал к ним и стал их целовать и посасывать. Марианна застонала и изогнулась всем телом.
– Что, маму вспомнил? – с придыханием прошептала она. – Давай настраивайся на весь свой род.
Целуя ее тело, Рулон вспомнил маму, папу, дедушек и бабушек, стараясь почуять ту родовую силу, которая заставляла их размножаться, и теперь воплотила и его. При этом он почувствовал какое-то склизкое, сентиментальное состояние, которое шло от его рода. Какие-то смутные надежды, нехитрые мечты об идиллии и счастье. От всего этого становилось немнего скучно и тоскливо.
– Да, вот он – твой род, – укоризненно произнесла она. – Ну, что поделать, слава Богу, что теперь он прекратится. Запомни теперь это состояние в области пупка и прекрати свой род, чтобы он закончился на тебе и искоренился.
Рул почувствовал какую-то боль и напряжение в пупке. Он перевернулся на спину, и Марианна стала сосать его лингам, возбуждая его. При этом он почуял, как Родовая Сила не сидит спокойно, как она хочет вырваться из него и продолжать себя. Но он сосредоточил ее в своем пупке и решил уже больше никуда ее не упускать.
– Пусть во мне замкнется и во мне умрет весь род мой, – решительно произнес он.
Марианна насела на его член и сжала руками его пуп:
– Вот так, хватит тебе размножаться.
Она стала ласково смотреть ему в глаза своим глубоким чарующим взглядом. Ее черные зрачки расширились, и ему показалось, что он растворяется и проваливается в них. Перед его внутренним взором стал проплывать весь сонм его предков, влачащих бессмысленную, безжалостную жизнь, живущих не понятно для чего и зачем, движимые Производительной Родовой Силой. И, наконец, в конце этой череды появился он – венец этого рода, наконец-то понявший бесполезность и бессмысленность его продолжения.
«Я есть конец и начало», – вдруг понял он изречение Христа, – «альфа и омега». И тут он почувствовал, как переходит в какое-то качество, какое-то новое племя бессмертных, которые не умирают и не рождаются, и не продлевают свой род.
Марианна делала плавные движения бедрами, покачиваясь на его лингаме, который доставал ей до самой матки. Ее лицо выражало истому, но ее глаза продолжали свое действие на Рулона.
– Ну, что, теперь ощутил силу моего рода? – сказала она, откинувшись на спину и высвободив его член из объятий своей иони.
Он сел на колени рядом с ней, руками проводя по ее коже на уровне талии, по бедрам.
– Иди сюда, – она поманила его рукой и притянула к своей кунке. Он нежно поцеловал ее и стал возбуждать ей языком клитор. В этот момент он ощутил упругую волну энергии сильных и активных цыган, которые представляли род Марианны. Как в каллейдоскопе их лица стали проплывать перед его медленным взором. Мэри изогнулась всем телом и застонала от сексуального наслаждения.
– Войди в меня и владей энергией моего рода, так же, как ты владеешь мной, – страстно прошептала она.
Рул лег на нее и ввел свой фалос в ее возбужденное лоно, крепко обнял ее и прижал к себе ее страстное тело. И тут он почувствовал, как будто их пупки соединились, и какая-то жаркая энергия стала наполнять его. Он стал делать активные и частые движения своим клинком, пронзая им тело своей Шакти. Она извивалась и горячо дышала, все больше входя в экстаз. Почувствовав, что возбуждение уже становиться слишком сильным, и он с трудом его контролирует, Рулон замер, но внутренние токи энергии продолжали двигаться между их телами. Их ауры слились в единый кокон, их роды умерли в них, чтобы поднять их на новый уровень существования – к жизни бессмертных. Возбуждение стало утихать, и они встали с помятой постели.
– Да-а, ну и выродок же ты, – игриво прошептала Марианна, приводя себя в порядок. – Твой род – это род рабочих лошадей, безликих рыб и козлов.
– А что, роды тоже деляться по ролям? – безобидно удивился Рул.
– Да, все делится: государства, различные учреждения, церкви. Например, жрец-гриф – мэрия, лидер-лев – ментовка, есть шут-петух и т.д. Хотя внутри самих организаций люди тоже поляризуются по ролям. Пидоры в зоне – это же козлы отпущения, но и среди них есть лидер и шут-петух, который у них за пахана. И он тоже оказывает на зону большое влияние. Ведь стоит пидору-петуху поцеловать какого-то зэка, и он тоже становиться опущенным. Такого пидора могут даже убить за это, но все же главный Петух может устроить такое западло. Вот, Сталин тоже был заподлянщик. Он согнал в одну зону всех блатных паханов, и они тоже начали поляризоваться там по ролям, а по блатному, значит, по мастям. Кого-то из былых паханов опустили и сделали петухом, других – мужиками, третьих – блатными, только самые сильные остались паханами. Так что как ни крути, любой коллектив, будь то петухи или паханы все равно поляризуются на зоне. Ибо таков Космический Закон всеобщего неравенства. Равенства не может быть, ибо тогда начнется война, разборка – кто главный, а кто нет. И только при неравенстве возможен мир и гармония, когда все роли уже распределены.
– А почему мои родственники должны умереть, раз я замкнул на себе энергию рода?
– Потому что их производительная сила может быть забрана тобой, и они вымрут, как мамонты, от обесточки. Во времена Христа и Моисея, как мухи, вымирали целые поколения. Знаешь, что перед их рождением Бог устроил так, что цари занимались убиением младенцев, боясь, что один из них может оказаться будущим царем. Но, как ты знаешь, Моисей и Христос спаслись среди этих тысяч убитых и взяли энергополе всего народа, потому и стали такими великими пророками. Я бы тебе тоже посоветовала перебить и сожрать всех своих родственников, чтобы захватить Родовую Силу, – рассмеялась она, поправляя волосы. – Иначе тебе придется воевать с ними еще годы, прежде чем ты перетянешь на себя их энергетику.
И тут Рулон вспомнил, что в Евангелии от Луки (14.26) Христос сказал: «Если кто приходит ко Мне и не возненавидит отца своего и матери своей, и жены, и детей, и братьев, и сестер, а притом и самой жизни своей, тот не может быть Моим учеником».
– Да, верно Христос базарил, – одобрила его Марианна. – Без этого никак нельзя, – сказала она, потягиваясь. – Далеко ты с родственничками своими не уедешь.
***
– Бля, баруха, как же ты учишься? Что ты сделал с дневником? – разорялась мать, разглядывая разукрашенный дневник Рулона, где хулиганы проставили ему двойки до конца года и написали замечания, типа: «Ебал козла на перемене. Соблазнил уборщицу. Избил директора». – Йок-макарек, когда же начнешь нормально учиться? Дебил, шизофреник!
– Не хочу учиться, а хочу жениться, – сказал сын знаменитую фразу, лениво потягиваясь из роли свиньи.
– Ты же не сможешь никуда устроиться на работу, деффективный придурок! – бесилась она.
– От работы кони дохнут, – возразил сын. – Пусть работают, кто дурней, а я не буду.
– Ах ты подонок, дебил, свинья! – разорялась мать, пока не выперлась на работу, громко хлопнув дверью.
«Вот она – началась промывка мозгов. Если быть невнимательным и поддаться внушению матери, то станешь зомби», – подумал сын, собираясь в школу.
Он ловко рассовал по тайным карманам жвачки и порнографию, которую ему поручила сбывать Марианна. Сунув свой знаменитый дневник и тетрадь, в которой он писал все предметы, за пояс, чтоб не мешались в руках и было небольно, когда пиздят под дых, и выперся в школу.
По дороге он заехал в церковь. Перекрестясь на купола, он зашел в храм в благоговейном состоянии. Стоя там перед иконами и молясь среди бабулек в платках и седых стариков, он вспомнил завет Марианны.
– Ну, что? – сказала она, когда они сидели на уроке зоологии и слушали, как учила пиздит о вымирании мамонтов и динозавров. – Пора бы тебе сыграть в ящик, мой милый.
– Как это? – спросил Рул.
– А вот так, дорогой мой. Рулон должен умереть, а то, что им не является, остаться.
– Как же это может быть? – удивился он.
– Что есть Рулон? Это – твои мысли, мечты и фантазии о себе, мнения, которые ты запомнил, оценки других людей. Все это должно умереть, как мамонты, чтоб ты – реальный, а не выдуманный Рулон, мог ожить, т. к. за этими мнениями, оценками и фантазиями о своей персоне ты уже совсем не ощущаешь себя.
– Но кто же я без них? – спохватился он.
– А вот это ты узнаешь, когда умрет твой Рулон. Иначе это будет еще одно мнение о себе, если расскажу тебе, кем же ты будешь, а вернее, кем ты и был всегда. Енто можно только пережить, понял?
– Да, – недоуменно произнес Рул. – И что же я должен теперь делать?
– Хоронить себя, мой яхонтовый.
– Как это – хоронить? – спросил он.
– Ну, для начала ты у нас станешь отпетым. Пойдем в церковь и попросим, чтобы тебя там отпели. Поставим свечку за упокой раба Божьего Рулона. Вечером в молитве перед сном и с утра будем повторять: «Упокой, Господи, раба божьего Рулона». И ощущай, как Рулон твой умирает, хоронится, отделяется от тебя. Ты должен понять, что ты не являешься тем, что о себе выдумал. Что ты пустота, дырка от бублика или просто мешок с костями. Токмо не думай об этом, а переживай это, ощущай. Понял, покойник?
– Да, – пробормотал Рулон, рассматривая нарисованный кем-то на парте гроб и череп с костями.
– Вот, это – твое будущее, – прокомментировала ему Марианна.
Отдав себя на отпевание и поставив свечку за упокой, Рулон стал читать отходную молитву, стараясь прочувствовать, как он умирает. И то, что не может умереть в нем, то, что бессмертно в нем, остается. Горели свечи, пахло ладаном, что-то монотонно пел церковный хор, а он стоял и молился. Промедитировав так, он отправился в школу. Перекрестившись еще раз, он вышел во двор и, сев в автобус, поехал восвояси.
Пришел в школу он только ко второму уроку. Уборщицы уже мыли полы перед следующей переменой. Когда прозвенел звонок с урока, Рулон завалил в класс.
– О, Рулон, заходи! – встретили его радостные крики. – А мы думали, что ты уже заболел. Ты давай, не болей, а то нам без тебя скучно.
– Я уже закаляюсь, – пошутил он, садясь за парту.
– Рулонов, ты почему прогуливаешь уроки?! – взбесилось учило. – Дай дневник, я запишу тебе замечание! – орала преподка, подойдя к его парте.
Он подал ей свой знаменитый дневник. Полистав его с выпученными зеньками, видя там одни двойки, нули с плюсом и минусом, эротические рисунки и записи типа: «Мацал на уроке учительницу, дефлорировал одноклассниц, засрал все школьные туалеты», она заорала:
– Что это за дневник?! – заорала она. – Я покажу его директору! Куда смотрят твои родители?!
Рулон сидел и глупо улыбался, представляя себя мертвецом, пришедшим в школу, как будто все, что говорят, относилось вовсе не к нему. «Я не я, и жопа не моя», – подумал он, анализируя свое состояние.
Учило, забрав дневник, пошло к своему столу и, бросив его туда, продолжило урок, гнусавя правила.
– Не бойся, Руля, мы его выкрадем, – успокоил Мехетченко.
– А вот твоя ручка, – сказал Капуста, подавая всю изгрызанную и на сто раз заплавленную ручку Рулона, – я вчера ее нашел под партой. – На, пиши, – с глумливой ухмылкой произнес он.
Рул взял свою ручку, открыл тетрадь из трех листов и стал делать вид, что что-то записывает, т.к. эта ручка писала через слово, а остальное выкарябывала на листе. Капуста с Михеем переглянулись и забалдели. Но Рул не отреагировал на это. Ему было интересно, как над ним прикалываютя, а он остается отрешенным от своей личности. «Да, духовное деланье противоположно мирскому, – подумал он. – В миру выгодно лгать себе и другим, утверждать себя перед другими, давать указания, поступать око за око, зуб за зуб, а для духовного продвижения выгодно делать духовные вещи: любить врагов, подставлять для удара вторую щеку, снявшим с тебя верхнюю одежду, отдавать исподнее».
Прозвенел звонок, и толпень учеников выперлась из класса на перемену, галдя, толкая друг друга, ставя подножки и вышибая ударом ноги у кого-нибудь портфель. Рул подошел вместе с шоблой одноклассников к следующей аудитории, коя была расположена возле туалета.
– Вот твой дневник, – подал Михей реликвию Рулону. – Я тут, правда, написал, что ты пердел на уроке, и нарисовал хуй с яйцами.
Все пацаны столпились вокруг, разглядывая знаменитый дневник. «Да, дневник мне тоже помогает не отождевствляться, что я хороший у мамы, разрушает мою гордыню. Это полезно».
– Давай мы тебе что-нибудь впишем, – разгорячился Ахряня.
Достав ручку, он написал: «Показывал хуй на уроке. Мазал спермой лицо одноклассницы. Насрал под партой», и стал рисовать голую жопу на чистой странице. Их веселье прервал Солома.
– Ну, что вы тут делаете? – сказал он, расталкивая шкетов. – А, это ты, Рулон, веселишь толпу? Вот он – любимец публики, – крикнул Солома, поставив Рулону пиявку. – Так-так, что тут в дневнике-то написано? «Пугал девчонок в туалете, притворяясь бабаем». Вот, что ты сейчас будешь делать, – сказал он и, схватив Рулона за шиворот, потащил его к девчачьей уборной.
Пацаны затолкнули его туда и стали держать дверь. Он начал бить по ней кулаками и кричать:
– Выпустите меня!
Но они только еще больше глумились над ним.
– Сиди там, девчачий пастух, петух ты позорный, пиздолиз! – обсыпали они его ругательствами.
Внезапно он вспомнил себя, посмотрел на себя со стороны: «Что же я делаю, это ум меня дурачит, говоря мне, что тут, мол, сидеть нельзя, нехорошо, позорно. Это все – мнения других, мои предрассудки. Почему я решил, что я должен им следовать». Успокоившись, он перестал ломиться в дверь, а, наоборот, зашел в туалет, где стояли толчки. На одном из них сидела и срала девчонка. Увидев Рулона, она завизжала и стала подтягивать колготки, даже не подтерев жопу. «Она еще не поняла, что ее дурачит ум», – сообразил Рулон.
– Немедленно выйди отсюда! – заорала она, немного прийдя в себя.
– Я хочу срать, почему я должен уйти отсюда.
– Иди в свой туалет, – не унималась она.
– А где написано, что это твой туалет? Где хочу, там и сру, – продолжил игру Рулон, чтобы еще больше увидеть, как действуют предрассудки на мышей.
– Это – девчачий туалет! – продолжала беситься она.
– Все это – предрассудки, – заявил он. – Срать можно везде.
– Тогда иди в класс и сри, – выкрикнула она и ломанулась на выход.
– Вот это – мудрость, – заявил Рулон. «Да, срать-то можно и в классе. Как я сразу не подумал об этом, а почему бы и нет? При случае я тоже навалю там для профилактики».
Выйдя из сральни в предбанник с раковиной, он сел на ведро, думая: «Лучше тут досижу до урока. Солома сюда не зайдет, а я пока помедитирую. Так мне будет спокойно». Он выпрямил позвоночник, сложил пальцы в мудру. Полуприкрыв глаза, сосредоточился на макушке. Но вскоре в сортир завалили девки.
– Что ты тут делаешь? – напала на него самая бойкая.
– Отдыхаю, – с блаженной улыбкой произнес юный йог.
– Вот придурок, давай шуруй отсюда.
Но Рулон сидел неподвижно.
– Пойдем в другой тубзик? – сказала ей подружка.
– Да ну, я тут оправлюсь, пусть нюхает, если ему тут нравится, – сказала бойкая.
«Да, активные люди могут быстрее переступить через предрассудки, чем пассивные, так как они менее внушаемы, – подумал Рулон. – Хулиган имеет меньше комплексов, чем чадос. Буду становиться более разбитным, чтобы победить все это в себе».
– Подлец, что ты делаешь здесь? – заорала на него залетевшая в клозет уборщица. – Немедленно убирайся отсюда, – стала она тащить его к двери за шиворот.
«Вот и помедитировать не дают», – подумал он, выходя из злачного места. Хотя его класс был совсем рядом, но Рул пошел к нему дальней дорогой, обходя кругом всю школу. Так он часто делал, размышляя при этом о свободе и воле. «Я могу прийти в класс короткой дорогой, могу и длинной. В этом моя свобода, какой дорогой прийти туда. Но могу ли я не прийти в класс? Не прийти туда вообще является следующей стадией проявления свободы воли, т. к. идти туда меня заставляет страх перед руганью матери, учителями, оставлением на второй год». Также он ходил кругами вокруг дома, думая: «Могу ли я не прийти домой? Вот это был бы номер. Все мыши снуют из дома и опять в дом, а я вышел, и больше никогда уже не вернулся туда. Это бы означало коренное изменение моей судьбы. Но хватит ли на это моей силы воли? Или судьба в лице необходимости все равно бы вернула меня туда. Конечно, я мог бы пойти жить к бабушке, но это было бы «менять шило на мыло». А вот, уйти в неизвестность, неизвестно куда, начать скитаться и жить в лесу – вот это стало бы великим изменением. Но почему я не могу это сделать, почему?» – мучился он этим вопросом.
Давно прозвенел звонок, а Рулон все еще обходил школьные коридоры и, как всегда, опоздав, зашел в класс. По находящемуся там училе, он подумал, что, должно быть, это алгебра.
– Ты что, Рулонов, опаздываешь? – заорала на него Щетева.
– Да меня завуч задержала, – соврал он.
– А-а, тогда садись, – успокоилась она.
«Да, вранье нам помогает сгладить конфликты с другими людьми, – думал Рул, пробираясь на галерку. – Но когда мы врем сами себе и сглаживаем свои внутренние конфликты, это нам поможет оставаться дураками».
Подойдя к своему месту, он плюхнулся на стул рядом с Марианной.
– Ты что, еще не сдох? – с удивлением посмотрев на него, спросила она.
– Да пока еще отпеваюсь.
– Давай побыстрей отбрось копыта, чтоб успеть, пока не окачурилось твое тело, а то снова родишься, и тебя будут пиздить и пиздить, пока все не поймешь, – обрадовала его подружка.
Рядом на соседней парте Михей спорил с Капустой:
– А я могу пять палок кинуть, – балаболил Михей.
– А я вообще десять палок могу кинуть, – пиздаболил Капуста.
– Да не пизди ты, ты и две не кинешь, – разрезал Михей.
– Нихуя подобного, я кидал и кину.
– Что за разврат на уроке? – прервало их базар учило. – Я вам двойки за поведение поставлю, – запугивал их старый мудак.
– Вот, сидят и всякую хуйню мелят, – оценил их Рулон. – Мне кажется, они баб-то не видели. Сидят, да себе в кулачок палки кидают.
– Что они хуйню мелят – это верно, – изрекла Марианна, подпиливая ногти. – Но, с другой стороны, каждый из них таким образом усиливает образ самого себя, накачивает личный Эгрегор, свое психополе. Чем выше у человека мнение о себе, тем больше энергии он может вобрать в свое поле.
– Но ведь так можно стать эгоистом? – возразил Рулон.
– Да, конечно, мой милый. Для просветления – это помеха, но для увеличения личной силы такие мифы о самом себе могут помочь. То же самое делают и христиане, эгоистично обьявляя, что только их вера правильная, что только они знают Истину, а все остальные религии от дьявола. Мусульмане поступают таким же образом, то же делают и коммунисты, молясь на кумиров своего мира, божков: Ленина, Сталина, Маркса. Это помогает им усилиться и распространять свое влияние в мире.
– Да я тебе пиздюлей таких навешаю, – залупался на Капусту Михей.
– А я тебя как уебу, так мало не покажется, – борзел Капуста.
– Вонь ты подретузная, – забесился Михей, толкнув Капусту в плечо.
– А ну, чё ты, судорога в трусах, – на весь класс заорал Капуста и двинул его локтем.
– Капустин, Михетченко! Встать! – закричал счетовод. – Вы что срываете урок?! Теперь будете стоять до конца урока! – орал он и стучал указкой по парте.
– А вот и война эгрегоров, – рассмеялась, наблюдавшая за этой сценой Марианна. – Капуста с Михеем отстаивали, чей миф о себе круче. Так воевали и мусульмане с христианами в знаменитых крестовых походах, так воевали и коммунисты с буржуями и всеми инакомыслящими. Вот, к чему все это ведет.
– Что же, значит, и мне надо иметь миф о себе? – спросил Рулон.
– Конечно, мой милый, ты должен уметь входить в любой миф. Захотел – стал христианином, уподобился Христу. Захотел – мусульманином, захотел и стал буддистом, легко принимая в себя любимые мифы и образы, включаясь в эгрегорные поля, накаченные верующими и, подпитываясь от них свободно, работая с мифами, а не забуряясь ими, как фанатик. Так же творчески можешь выстраивать и миф о себе. Сколько кому ты палок кинешь, или кому вломишь пизды. Сечешь?
– Я понимаю, – промямлил Рулон.
– Не болтайте на уроке, – прервал их базар счетовод. – Немедленно записывайте тему! Где ваши тетрадки! – разьярялся он.
– У меня ручка плохо пишет, – пожаловался ему Рул, показывая ему свой на десять раз запаянный обгрызок.
– Это же чёрти что, а не ручка! – заорал счетовод, разглядывая кривой оплавок пластмассы с запаянным в него стержнем. – Как ты пишешь ей, придурок? – сказал он и бросил ручку на пол. – Пусть родители купят тебе новую.
– Да они покупают, но я за день по ручке сгрызаю, – жаловался Рулон под радостный хохот всей аудитории.
– Я уже тридцать лет работаю в школе, я заслуженный педагог, но такого я еще не видел, – стал он рассказывать ученикам свой миф. – Ты что, грызун, что ручки грызешь? Тогда пусть купят тебе железную ручку.
Рулон недоуменно пожал плечами. Урок продолжился.
– Вот видишь, что учило балаболило о себе: «Я заслуженный пидарас. У меня стаж рукоблудия» – это его образ себя. Но он отождествился с ним и потерял гибкость, возможность изменять его, входить в другие роли. Енто хуево, миф не должен душить тебя, ты должен творчески работать с ним и в то же время уметь целостно включаться в него. У нас, цыган, более положительное мнение о себе, чем у вас – русских засранцев. Мне говорили: «Мы, цыгане – лучшая нация. Все осталные – дерьмо, наш род самый лучший. Ты не посрами наш род» и все в том же духе. И в то же время цыгане могут быть очень хитрыми и пластичными, когда облапошивают каких-нибудь простофиль. Так мы работали с моей теткой. Выходим на улицу, и она пристает ко всем: «Дай погадать или гляди – у тебя порча». И в этом же духе. Если дурак зацеплялся, то она говорила: «Дай мне монетку для гадания». И когда он дает, смотрим, куда он положил кошелек, а затем, когда она гадает, я этот кошелек у дурня вынимаю. Вот так и работали. При этом часто она заискивала и унижалась, чтобы втереться в доверие. Потом я сама ходила и попрошайничала: «Дядя, дай конфетку. Тетя, дай поесть». Тоже приходилось разыгрывать из себя несчастную, но внутри все равно оставался образ превосходства над всеми этими сердобольными свиньями.
– Немедленно встаньте, вы срываете урок! – заорало на них учило.
Рул, было, хотел встать, но Мэри осадила его.
– Я говорю – встать! – заорал счетовод, покраснев, как рак, и тряся своими обвислыми щеками.
Мэри толкнула в бок Рулона, чтобы он ответил что-нибудь и принял огонь на себя.
– Да мне что-то не хочется, – вальяжно произнес он.
Класс весело забалдел.
– Ах ты, мерзавец! – заорал счетовод и замахнулся на него указкой, но Рул угнулся и она пизданулась о стол, переломившись пополам.
– Вон из класса, засранец! – произнесло учило и схватило Рулона за шиворот. Но тот обмяк, как куль с говном, и дохлый препод сумел только стащить его со стула. Рул растянулся на полу, прикинувшись мертвым.
– Вставай! – бешено заорал препод, топоча ногами от бессильной злобы.
Но Рул так и лежал с закатившимися зеньками. Увидев, что он не шевелиться, учило забеспокоилось и стало уже озабоченно его трясти.
– Ты чего, ты чего это? – нервно повторял он, вытирая пот со лба. – Помогите, ему плохо, – обратился он к ученикам, которые глумливо посматривали на всю эту сцену.
– Врача, врача! – заорал испуганный счетовод и помчался в школьный медпункт.
Тем временем Рулон, как ни в чем не бывало, сел на свое место, а Михей побежал к доске и написал на ней магическую фразу, которую можно читать и задом на перед по буквам: «Улыбок тебе, дед Макар». Внизу он подписал: «Читай наоборот». Пацаны весело заболдели над ней, и Капуста громко вслух прочел ее в обратном порядке:
– Раком дед ебёт кобылу, – изрек он всем на потеху.
– Вот, уже учатся скоморошеству, – прокомментировала Марианна. – Это тоже хорошая практика для подключения к животной энергии и обретения качеств и свойств зверей, как в стилях ушу: школа обезьяны, школа тигра и т.д. Сечешь? – обратилась она к Руле. – Так что советую тебе: подзаймись-ка на досуге. Видал мантру «Ебать-колотить»?
– Да, – ответил Рул, – я читал ее на стене в сортире.
– Ну, вот, что она значит? Что ты должен настраиваться на то, чтобы отъебать всех баб и всем мужикам расхуярить ебальники, тогда ты обретешь власть над миром.
– Мне кажется, так настроен каждый хулиган. Но они же еще не достигли власти над миром? – возразил он.
– Над миром еще нет, но над такими чадосами, как ты, уже достигли.
– Чего же им еще не хватает? – спросил Рул.
– Подключки к Эгрегору, – ответила Мери, – они не проводят через себя идеологию, как, например, Ленин или Сталин, т.е. их верхний план не работает, они берут токма силой. Вот сели б они еще и пиздели как Троцкий, тады обрели бы власть.
– А может, хватит идеологии? – возразил Рул. – Пиздеть не мешки ворочать. Счетовод, вот, тоже много пиздит, но волевого импульса, как в хулигане, в нем нет, поэтому он, как собака, лает, ветер носит попусту. Должно быть и то, и другое.
Балаболя, они подошли к классу Санчо.
– Иди-ка, позови этого дебила. Хватит ему учиться, – сказала Мэри.
Рул зашел в класс и увидел, как Санчо бегает из угла в угол, пытаясь отобрать у хулиганов свой портфель, который они перекидывали друг другу.
– Отдай, отдай! – уморно визжал он, подбегая к очередному обладателю портфеля.
Тот, глумливо уставившись на него, заявил:
– Отдай – тогда поймай, помычи и фигу получи, – и перебросил портфель другому пацану.
– Санчо! – окликнул его Рул. – Пошли, хватит дурью маяться.
Тот оглянулся на него и встал, как буреданов осел, не зная идти ему или ловить свой кейс.
– Пошли, чё вола-то ебешь, – сказал ему Рул.
– Ой, а как же мой ранец, – залепетал он. – Меня дома заругают.
– Ну и хуй, тебе-то что, пусть ругают. Плюнь им в рот, чтоб заткнулись, – наставил его Рул.
Санчо неуверенно поплелся на выход. Увидев, что он вышел из игры, мудило, державший его дипломат зашвырнул им в него, запиздярив по его шарабану. Уебав его, портфель отлетел и шмякнулся на пол рядом с Рулоном. Санчо немного охуел от удара, но скоро оправился.
– А вот и портфель, – сказал Рул.
Чадо подняло его и поплелось на выход.
– Никогда не играй в то, во что не умеешь, – наставлял его Рул. – Главное – вовремя выйти. Не будь фишкой в игре, а то тебя быстро занулят, не отождествляйся ни с чем, не то… этим, как твоим портфелем. Тебя заставят порхать не только по классу, но и по всей жизни.
Санчо угрюмо молчал, потирая синяк на своей репе. Однако увидев Марианну, он встрепенулся и встал на вытяжку, как солдат перед генералом. Увидев их, она развернулась и пошла на выход. Догнав ее, они почтительно поплелись следом.
– Ну, что, всосал, – продолжила она начатый разговор, – что ты должен включать всегда все центры, чтобы твое проявление воли было истинным. Твой хребет с отпавшим хвостом – это дерево жизни. Ветви его уходят в небо, к Богу, к Эгрегору. Корни его спускаются вниз, в преисподнюю, к твоим предкам, к родовой энергетике. И на дереве том – семь светильников. Один молчит, другой думает, третий пиздит, четвертый что-то переживает, пятый желает, шестой ебет, а седьмой бьет. Так что нужно зажечь их все, чтобы задействовать всю свою силу. Врубаешься, милый?
– Да, – ответил Рул. – «У Лукоморья дуб зеленый, злотая цепь на дубе том», – стал цитировать он Пушкина. – «И днем и ночью кот ученый все ходит по цепи кругом».
– Вот и ты, давай шагай по своему дереву жизни как, ентот кот, – заявила Марианна. – Не то будет все наоборот: «У Лукоморья дуб свернули, кота в котлеты изрубили, златую цепь в ломбард снесли».
Пиздоболя, они доперлись до хаты Марианны. Зайдя, Рулон с Санчо бросились раздевать хозяйку:
– Ну, что, мой милый, ты понял, как нужно брать власть над миром? – поинтересовалась она.
– Ебать-колотить? – произнес он.
– И ментально, и энергетически, – добавила она, лукаво улыбаясь.
Вскоре стал собираться весь клан Марианны.
– Ну, что, развлеки людей своим дневником, – сказала она ему.
Под общий смех Рул извлек из-за пояса свой дневник и разложил его на столе, вокруг которого на диване и в креслах расположились чадосы и самки.
– Вот так я учусь, – изрек он, открывая наугад одну из страниц, с которой сразу бросилось в глаза большое изображение фаллоса с мохнатыми яйцами, из которого выбрызгивала струя спермы, обрызгивающая рожу педагога. Балдея над этим, Эмма прочла стих:
Было время, я не знала, Что такое кокушки, Пришло время, застучали Кокушки по жопушке.
В параграфе урока было написано много интересного. Лера вслух стала зачитывать дневник:
– Хуеведение, пиздометрия, мудоводство, закон Божий, блядоведение, матерный язык, блатная литература.
– Ну и предметы у вас, – заявил белобрысый чадос Валера.
– Задание на дом, – продолжила зачитывать Лера. – Дрочить в стаканчик перед сном, ебать козу, удавиться, избить родителей, срать на головы прохожих, изнасиловать бабушку, надуть гондоны к первомайской демонстрации.
– Ну и задания, – глупо хихикал Эдик.
– Поведение, – продолжила читать Лера. – Охуительное. Классный руководитель – Мудозвонов.
– Ну и классный дневничок, – заметил Шурик, приходя в себя после приступа идиотического хохота.
– Вот такой дневник он показывает учителям и маме, – придавала всем веселья Марианна.
– И что, у тебя его еще не забрали? – удивился Борис.
– Да это у меня уже третий за эту четверть, – объяснил Руль. – Отбирают, но мне снова его разрисовывают на потеху. Нечего у меня дневник забирать. Ничего из этого не выйдет. Хуй им в сраку! – занегодовал он.
Настало время торжества, и хозяйке все стали вручать подарки. Каждый чадос высыпал на стол дорогие духи, шмотки, коробки шоколадных конфет, пачки денег, рассыпаясь при этом в неумелых комплиментах. Только вот Валерий: он пошел и принес сегодня всего лишь одну плитку шоколада.
– А это что такое? – строго спросила у него Мэри.
– Да я с отцом поругался, – оправдывался он. – И тот мне башли не дает.
– А чего же ты сюда примандошил? Иди, мирись с батей, придурок, – злобно бросила Марианна.
– Ой, можно я посижу? – загундосил он.
– Ишь, чего захотел. Растащило его, – зашикали на него самки.
– Давай, канай отсюда, – заявила хозяйка и кивнула головой Руле.
Тот стал выправаживать незадачливого гостя. Тот понуро поплелся к выходу.
– Ну, мне всё не везет, – бурчал он.
– Вот, видишь, как плохо с отцом не вовремя ссориться, – наставлял его Рул. – Взял бы и стащил чего-нибудь из дома, тогда бы все стало по-другому.
Толпа уже зырила порнуху по видику. Мэри подсела к Рулу и шепнула ему:
– Иди-ка, садись вон к той девице Дине. Я тут ее приобщаю к делу. Понаблюдай-ка за ней.
Он кивнул с пониманием.
– Следи, чтоб твоя энергия была внутри, – дала ему хозяйка последние наставления.
Подсев на мягкий диван возле Дины, Рулон обнял ее и слегка замацал. Она поднялась и положила свою руку ему на колено. Рул почуял, как ее энергополе проникает в его тело. Его энергия стала тоже направляться ей навстречу. Но он стрался удержать ее, чтоб она находилась в границах его тела. По телеку мелькали хуи и голые жопы. Кому-то запиндюривали, ссали, срали в рот, сношались с животными. Особенно веселил его кадр, где одна баба брала в рот у осла, дроча его огромный, величиной с предплечье член. Наконец, он кончил, обдал ее струей молофьи, как из шланга. «Хорошая практика на омоложение, – подумал он, вспомнив, как римские знатные дамы принимали ванны из спермы».
Санчо шустрил, поднося всем питье и хавало. После видака все немного разгрузились в танцах. Рул, прижимаясь и мацаясь с Диной, шептал ей на ухо что-то о любви, наблюдая, будет она западать или нет. Дина вела себя более менее нормально, делая вид, что она реагирует на слова, но, на самом деле, недоверчиво относясь к подобному бреду и езженью по ушам, особенно учитывая то, что Рул ничего не подарил и выхаживал в коротких штанах, доходящих ему до щиколоток, и щеголял в своем малом школьном костюмчике, кое-где порванном и прожженном сигаретами. Вскоре после вечеринки гости начали расползаться. Рул остался один на один с самками.
– Ну, что, мой милый, будем распинаться сегодня? – ласково спросила его Мэри.
– Постараюсь, – ответил Рул.
– Он у нас, оказывается, уже отпевается в церкви, прикиньте, – с намеком сказала она подругам.
Те весело рассмеялись. С этими словами она достала венок, сплетенный из стебельков роз с листьями, но без цветов, и надела его на голову Рулона, больно вжав шипы в кожу.
– Ой, зачем? – спросил он.
– Это тебе терновый венец. Ты ведь у нас Христос.
– Через тернии к звездам, – добавила Нелли.
Эмма подала Марианне длинную палку – черенок от швабры, кою она засунула Рулону в рукав.
– Давай, поднимай руки! – скомандовала она. И когда Рул поднял руки на уровень плеч, она просунула это черенок через один рукав в другой так, что Рул не мог двигать руками.
– Я что теперь – пугало? – поинтересовался он.
– Ты не пугало, ты распятый Христос, – заявила хозяйка.
– Тогда я Мария-Магдалина, – пошутила Лера.
– Скоро ты узнаешь, чему Христос учил Магдалину, – заявила Мэри. – Помнишь историю о Христе, где к нему подвели блудницу и спросили, что делать с ней? Он ответил им: «В ком нет греха, первый брось в нее камень». И когда толпа, осознав, что все они грешны, устыдилась и разошлась, он спросил ее: «Ну, где твои обвинители?». «Нету». «Вот и я не осуждаю тебя». Вот что он заявил. Так что, мой милый, под ногами у тебя преисподня, над головой – Господь Бог, а перед тобой – мы.
С этими словами Мэри включила музыку, и самки начали танцевать стриптиз, обнажая свои сочные тела. Во время танца они ласкали друг друга и стягивали с партнерши одежду. Их танец был похож на лесбийский. Рул вошел в состояние Христа и почуял, как сверху к нему спускается божественная благодать, а снизу, из преисподней, поднимается горячая чистая энергия, наполняя его до живота силой. Эти потоки встретились в районе пупка, и один не пускал другой двигаться дальше. Полуобнаженные самки приблизились к Рулону, медленно стянули с него штаны и начали целовать, ласкать и сосать его член, пока он не стал твердеть и наливаться кровью. Тогда Марианна встала справа от него, а Неля – слева.
– Раньше, трахаясь, ты отрешался от тела, – сказала ему хозяйка. – Теперь, трахаясь, ты должен покорять мир. Ебя одну из нас, ты будешь представлять, что ебешь всех нас одновременно и через нас – и весь мир.
Эмма встала раком и, повернув голову, игриво подмигнула ему, приглашая его к соитию. Мэри и Нелли помогли встать ему на колени. Эмма взяла его фаллос и ввела его в себя, прижавшись к нему своими ягодицами. Рул начал делать яростные движения в ее влагалище. Долбя ее своим членом, он представлял, что ебет всех самок сразу. От порева Эмма сладостно застонала. Вместе с ней вошли в резонанс и застонали остальные самки. Лера, встав сзади, положила ему свои руки на плечи и, сладостно выгибаясь, касалась своими бедрами его затылка. Через некоторое время самки поменялись местами. Теперь он ебал Нелю. Еее влагалище было более узким, чем у Эммы, и его хер туго входил в него. Рул продолжил делать яростные движения, представляя, как он ебет весь мир. Нижняя темная энергия преисподней заструилась по нижней части члена, вливаясь в кунку Нели. Верхняя энергия неба опустилась ниже и стала струиться по верхней части фаллоса, струясь по спине Нели и встречаясь с темной сансой, струящей по животу, у ее макушки. Неля сладостно стонала. Самки тоже были в угаре, медитационно сливаясь с ней. Следующей была Лера, ее кунка уже сочилась от вожделения. Рулон засадил ей по самые кукры, его хер уперся ей в самую матку. С жесткой яростью и злобой, он долбал, ее как из пулемета, представляя, что весь мир поклоняется ему.
– Я велик, могущественен и прекрасен! – в диком исступлении выкрикнул он, напрягая скованные палкой руки. Его рожа искривилась в злобной гримасе.
Следующей была Марианна. Он вошел в нее и как будто провалился в какую-то бездну. Ему казалось, что он вертит на хую весь земной шар, что все миры, планеты и звезды вращаются вокруг него. Сила верхнего и нижнего мира направлялась через него и Марианну на весь мир. Рул яростно пыхтел, со злобой сжав зубы. Самки сладостно стонали, окружив его. Наконец, он почувствовал, как стал перевозбуждаться и, замедлив свои движения, отстранился от Мэри. Она села на пол и повернулась к нему.
– Ну, что, понравилось весь мир на хую таскать? – пошутила она.
Рул тяжело дышал с выпученными от возбуждения глазами. Эмма вынула у него из рукава палку.
– Ну, что, покойничек, давай теперь молись, отпевай себя.
Рул сел на пол и никак не мог сразу настроиться на отходную молитву, на то, что он умер. Хуй торчал колом и, казалось, что до сих пор на нем вертится весь земной шар.
– Главное – уметь быстро переключаться, владеть собой, мой милый.
Он закрыл глаза и стал повторять слова молитвы: «Господи, упокой душу раба твоего, Рулона». Произнося ее, он все больше входил в безмолвное и отрешенное состояние, ощущая, как умирает для этого мира. Почувствовав отделение от тела, чувств и ума, он лег на пол на спину, сложил руки на груди, как у покойника, и еще больше погрузился в состояние смерти.